Отметим, что только последняя ассоциация закрепилась в символическом слое художественного концепта на уровне традиционно-поэтического переносного употребления 'конец, исход', отразившегося, например, в устойчивых фразеологических формулах старости: Там мирно старец дней закатом веселится (В. Жуковский), Когда мы клонимся к закату (А. Пушкин), Быстро я иду к закату дней (Н. Некрасов), Думы на закате о былой весне (И. Бунин). Сочетание с абстрактными существительными предполагает осмысление заката как конца века, эпохи, мира, славы, любви и т.п.: Блестящий век! и ты познал закат условный! (П. Вяземский), На закате тех времен (А. Майков), Великий Рим! часы заката - Твои часы (С. Соловьев), Закат любви благословлять (А. Фет).
Остальным ассоциациям присущ индивидуальный спектр варьирования. По нашему представлению, устойчивость и повторяемость индивидуально-авторских ассоциаций «выводит» на символический слой концепта, только символика эта иного порядка - не традиционная, а индивидуальноавторская. Тем не менее совпадение и пересечение целого ряда символических рядов может служить доказательством вторичной концептуализации заката, например его устойчивого осмысления как мистического символа. В поэзии А. Блока символический образ заката является одним из атрибутов мотива встречи с Прекрасной Дамой, Закатной, Таинственной Девой, Вечно женственной душою мира: Умирают мои угнетенья, Утоляются горести дня, Только Ты одинокою тенью Посети на закате меня («Вечереющий день, догорая...»); Опускаюсь в цветущие степи - Ты уходишь в вечерний закат, И меня оковавшие цепи На земле одиноко бренчат («Ворожба»); Алой ленты Твоей надо мной полоса, Бьется в ноги коня змеевик, На горе безмятежно поют голоса, Всё о том, как закат Твой велик («Белый конь чуть ступает усталой ногой...»). А. Ханзен-Лёве указывает на мо- тивные переклички этой блоковской мифологемы с образом Софии- Марии, облеченной в солнце небесной царицы, в стихах В. Соловьева, С. Городецкого, А. Белого [14. С. 244-245].
Материалы Корпуса показывают, что эта «сильная» ассоциативная, ставшая символической связь подготовлена парадигмой предшествующего употребления образа, его трансцендентными коннотациями: Заката тихое сиянье, Венец безоблачного дня, - Не ты ли нам знаменованье Иной ступени бытия?.. (А. Майков); Но высшей радостью душа моя объята Пред зрелищем небес в прощальный час заката (Н. Минский); Горят вершины в огне заката, Душа трепещет и внемлет зову (М. Лохвицкая).
В поэзии рубежа веков актуализируются апокалиптические мотивы, в кругу которых закат интерпретируется как последний угасающий свет мира, все уничтожающий огонь: Вот, свершен обряд венчальный, И закат погас. Точно хаос изначальный, В церкви сон и мрак печальный (К. Бальмонт); Последнее слово... И - снова В разъятые, старые скаты Багрово, багрово, багрово Разъяты - закаты, закаты (А. Белый); Нам последний закат из огня Сочетал и соткал свои пятна. Не стерег исступленный дракон, Не пылала под нами геенна. Затопили нас волны времен, И была наша участь - мгновенна (А. Блок); и будет наш мир пересоздан огнем, и близок кровавый закат (Эллис).
Христианский пласт символики представлен немногочисленными примерами: И вижу я в лучах заката Твой крестный путь, твой путь страстной (А. Герцык), Но Он в минуту заката мне дал вино тоски и тьмы, такое крепкое, что, выпив, я заплакал и вспомнил серые глаза Фомы (И. Эренбург), ...от крови заката причастья вкусить и образ приять неземной!.. (Эллис). Мотив второго пришествия Христа усматривает в закатных образах Блока А. Ханзен-Лёве: Он уходил, а там глубоко Уже вещал ему закат К земле, оставленной далеко, Его таинственный возврат [Там же. С. 246].
Ассоциативный слой проявляется как через связь концептуальных признаков, так и через метафорическую структуру ментальных образов. В последнем случае можно говорить об образном слое концепта.
При последовательном рассмотрении контекстов ключевой лексемы видно, как из предметного слоя «прорастает» образный слой концепта: на основе цветовых характеристик происходит отождествление заката и огня (пожара, пламени) - это одна из самых частотных метафорических моделей во все периоды русской поэзии, заката и драгоценного металла (золота, бронзы), телесное восприятие заката (от румянца заката в поэзии XIX в. до крови заката в поэзии XX в.). Отмеченные парадигмы можно рассматривать как разновидности кодов концептуализации: светового, минералогического, телесного [15. С. 69].
Каждая поэтическая эпоха предпочитает свои культурные коды. Изменение кодов концептуализации - одно из свидетельств динамики художественного концепта. Так, данные Корпуса позволяют утверждать, что в поэзии начала XX в., наряду с парадигмами светового (закат - костер) и вегетативного (закат - цветы) кодов, получают распространение мифологический (закат - мифологическое существо) и зооморфный (закат -- птица, закат -- рыба) коды. Наряду со сменой кодов отмечается изменение моделей концептуализации внутри одного кода (например, «профессиональная» концептуализация заката футуристами: закат-маляр, закат-палач, закат-мясник).
Диахронический анализ корпусных данных позволяет поставить вопрос не только о смене стилевых предпочтений, но и об определенных отличиях, просматривающихся в концептуализации ключевых поэтических образов, в поэзии XIX- начала XXв. и в поэзии постреволюционной эпохи. Для фиксации этих различий используем представленную выше послойную модель концепта. Дискретность модели позволит ответить на вопрос о наиболее устойчивых и наиболее подвижных слоях художественного концепта.
Понятийный слой. Обращение к Корпусу позволяет говорить об актуализации понятийного слоя концепта в советской поэзии. Поэтами регулярно используются кажущиеся архаичными употребления лексемы «закат» в пространственном значении: Снова версты в крике паровозном Хлынули с заката на восход (Н. Тихонов); Здесь конь промчится на закат (Э. Багрицкий); И даль Сибири, что отсюда Лежит с восхода на закат (А. Твардовский). Контексты временных употреблений обладают конкретизирующей функцией: Расскажу, как играют зарницы На закате весеннего дня (А. Прокофьев); Голубеют степи на закате (П. Васильев); Что ж вы, галки, Поздно прилетели, К нам на крышу На закате сели? (В. Луговской). Цикличность временного промежутка позволяет рассматривать закат (наряду с восходом) как меру человеческой жизни: От восхода до заката в хмаре вод Кличет утиц он и рыбешек зовет (С. Есенин); Как только затихли с рассветом бои, Так было, -- с утра до заката Оставили здесь мы лачуги свои, Въезжали в жилища богатых (Я. Шведов); От восхода и до заката Идем, и к земле нас клонит (А. Баркова); Через восходы и закаты С веретена бежала нить (Вс. Рождественский).
Предметный слой. Окраска заката обнаруживает новые цветовые прототипы (янтарный, шафранный, желтый, красный, рябиновый): закат не багрян, а янтарен, шафранные пятна заката (Л. Ещин), закат на их коре Оставляет след янтарный (Б. Пастернак); Желто-грязен зимний закат (Н. Клюев); Был закат непревзойдимо желт (В. Маяковский); широк и красен галочий закат (П. Васильев); красный закат осыпался кусками (В. Блаженный); рябиновый закат (П. Васильев, С. Кирсанов). В постсоветской поэзии наблюдается некоторое обесцвечивание заката: Разбитые стекла, понурый закат И пыль запустенья кругом (Ю. Кузнецов), на закате обесцвеченно-румяном (М. Айзенберг).
Образно-ассоциативный слой. Анализ метафорических контекстов убеждает, что традиционные образные парадигмы никуда не исчезают, но на их фоне отчетливо вырисовываются новые образные сближения. Наиболее мощной является молодая парадигма закат -- кровь, представленная сравнениями, эпитетами, генитивными и глагольными метафорами: солнце окровавило закатом Ночные стекла тех дворцов (В. Хлебников), окровавленный ваш закат (И. Сельвинский), кровь заката (Г. Шенгели), алая кровь заката (В. Лебедев), Холодела заката горячая кровь (Н. Кран- диевская), Закат дымится кровью пролитой (В. Меркурьева), Рдеет кровь твоего заката (П. Антокольский), А закат алеет, словно желоб, Полный кровью грустных краснокожих (Л. Мартынов), Закат багровит, кровавит пьяных (Б. Слуцкий) и др.
Многообразно представлен зооморфный код, объединяющий парадигмы закат - птица и закат - животное. Среди отдельных образов преобладает сравнение заката с лисой, мотивированное цветовой характеристикой: Закат запыхался. Загнанная лиса (В. Шершеневич), близ нее лисицею закат (С. Петров), купаются закаты В родимой Оби стадом лис (Н. Клюев), Аллах богат - Из лисиц Сшивает закат (П. Васильев).
Наконец, наиболее общей является тенденция материализации заката. Вещный код концептуализации объединяет парадигмы
• закат - ткань (расплеснулся закат-рогожа (Н. Клюев); пряжей упал закат (В. Александровский), Ярко пылающий летний закат Шелком своим оторочил (П. Васильев), закат зарею вышит (И. Молчанов), тафтяные легкие закаты (Н. Клюев), желтой шерстью вышитый закат (Вс. Рождественский), из бархатных пеленок сшит закат (Л. Аронзон);
• закат - одежда (закат-папаха (Н. Клюев), заката косые заплаты (Вс. Рождественский), он рвет на рубаху московский закат (Н. Асеев);
• закат - утварь (посуда Заката за столетья заржавлена (В. Брюсов), красная вожжа закатов (В. Шершеневич).
Символический слой концепта базируется на традиционном переносном значении 'конец', охватывающем не только персональный (Года мои, под вечер на закате (С. Клычков), Всё хочешь забыть, что к закату идешь (Я. Смеляков), мой закат багрово-руд (Е. Кропивницкий), закат, догорающий В сердце вечернем моем (Вс. Рождественский), но и общегуманитарный план: Ты видел Европы кровавый закат (Е. Полонская), Империя, Я видел твой закат! (Л. Мартынов), Закаты миров, а не просто закаты светил (Б. Слуцкий), Когда склонился этот свет к закату (Ю. Кузнецов), вечности часы идут к закату (В. Блаженный).
В приведенных контекстах символическое значение реализуется через отчетливое иносказание. Случаи, когда лексема «закат» используется как указатель мотива, представленного в тексте через ассоциативные переклички, единичны: И тут случилось чудо: На закате Забрезжила из тучи синева, И яркий луч пробился, как в июне, Из дней грядущих в прошлое мое (А. Тарковский. «В последний месяц осени...»). Пожалуй, это основное отличие от поэзии конца XIX - начала XX в., отказывающейся от традиционной формульности в пользу сближения образных рядов, наделенных символическими коннотациями [16].
По понятным причинам сходит на нет мистическая символика заката, сохранившаяся в отдельных текстах М. Волошина, Е. Дмитриевой, Д. Андреева. Однако образ обнаруживает новые ресурсы смыслообразования. Специфическим для советской поэзии является противопоставление зари как устойчивого в пролетарской риторике символа новой жизни и заката, который концептуализируется как завершение исторического этапа, примета уходящего мира. В проведенных ниже примерах лексема «закат» выступает в позиции объекта, испытывающего на себе агрессивное действие субъекта речи: Знамена пышные зари кровавой Над миллионами голов горят... Копье, и штык, и ножик за холявой, И пулемет - добить тебя, закат! (В. Нарбут. «Облава»); Мы пришли окровавить зарею Засыпанный снегом закат (М. Светлов. «Моим друзьям»).
В то же время в ряде контекстов революционная символика зари распространяется и на закат, который становится ее контекстуальным синонимом: Краснейте же, зори, закат и восход, краснейте же, души, у Красных ворот! (Н. Асеев. «Кумач»), За эти закаты - красное с золотом, За эту ослепительную зарю, За то, что иду я с Серпом и Молотом, Тебя, судьба, благодарю! (Н. Позняков. «За эти годы в лагерях Испании...»).
Думается, что рефлексия над этими революционными коннотациями образа отразилась в самохарактеристике лирического героя И. Эренбурга (Простой закат назвал кануном И скуку мукой подменил) и в эмигрантской поэзии: Смотрю на запад, где она - Закат мой, заревом расцвеченный, Моя мятежная страна! (М. Колосова). У Н. Туроверова революционная символика осложняется коннотацией заката как конца эпохи: Мы помним мучительно время былое И родины страшный, кровавый закат (Н. Туро- веров. «Нежданной дорогой с тобою мы двое...»).
В поэзии советской эпохи ценностно-оценочный слой концепта сохраняет свою амбивалентность. Положительная оценка образа определяется его красотой: Я люблю закат золотой и пурпуровый (И. Эренбург), особенно перед закатом в груди от восторга щемило (Г. Семенов), И сладко мне, что можно спорить, Любить, глядеться на закат (И. Юрков). Эту красоту признает даже нигилистически настроенный лирический герой В. Маяковского: Чье сердце октябрьскими бурями вымыто, тому ни закат, ни моря рёволицые, тому ничего, ни красот, ни климатов, не надо - кроме тебя, Революция!
Другой, отрицательный, полюс оценки связан с некрологическими и эс- хаталогическими коннотациями заката:Балтики зловещие закаты
(Н. Крандиевская), Солнце - Антар леденеет в зловещих закатах (Д. Андреев), Был тот усталый час заката, Час умирания... (Н. Заболоцкий).
Интересна концептуализация заката А. Барковой, для которой этот образ становится своеобразным двойником лирической героини: Дышит все нашим прошлым убогим, Арестантскою нашей судьбой. И судьбы этой ход нам не ясен, Мы давно не считаем утрат. Белый снег. И оранжевокрасен Сиротливый тоскливый закат (А. Баркова. «Надрывный романс»).
На протяжении всех веков существования русской поэзии закат осмыслялся как устойчивый традиционный образ, едва ли не штамп, в результате чего понятийный слой концепта получает дополнительную метапоэтиче- скую составляющую. Эта филологическая рефлексия над словом сопровождается, как правило, иронической модальностью: Всё закаты да закаты, - проворчал редактор едко, - И хотя бы кто случайно притащил один восход (А. Скалдин), Мало знать чистописаниев ремёсла, расписать закат или цветенье редьки (В. Маяковский). Тем не менее поэты снова и снова обращаются к этому образу, стремясь сочетать, как показывают данные Корпуса, общепоэтическое и индивидуальное, обогащая концепт как универсальный художественный опыт, порождающий новые смыслы [17]: У каждого в крыльях закат, Чтоб рдян был поэзии сад (Н. Клюев).