Таким образом, система звукообразов повести выявляет наличие внутритекстовой связи базовой концептуальной метафоры «человек - это животное/зверь» и ориентационных метафор «верх - это хорошо», «низ - это плохо». На этом основании в поле текстовой реализации ключевой текстовой метафоры втягиваются метафорические единицы, характеризующие поведение человека через призму пространственного архетипа «верх - низ». Приведем пример текстового фрагмента: - Ничего похожего! - громовым голосом ответил Филипп Филипповичи налил стакан вина. - Гм…я не признаю ликеров после обеда: они тяжелят и скверно действуют на печень…[Там же, с. 128]. Громовой голос осмысляется как находящийся в воздушном пространстве, на очень большой высоте, исходящий из мира небесного. Образ грома аспектуализирует в метафорической номинации семантические признаки звука, по акустическим параметрам хорошо воспроизводимого и воспринимаемого, распространяющегося по всему пространству верха и нисходящего по шкале вертикальной оси в пространство низа. Несмотря на звуковые параметры, подобный голос в контексте повести связывается не только с пространством верха, но и диалектически - одновременно и низа. Подобный голос воспринимается отрицательно, а его обладатель - как субъект, пребывающий в состоянии эмоционального беспокойства, агрессии, гнева. Данный факт подтверждается еще рядом примеров звукового образа, находящегося в пространстве верха. Отметим следующие контексты:
Набравшись сил после сытного обеда, гремел он подобно древнему пророку, и голова его сверкала серебром [Там же, с. 130]. - Шарику ничего не давать, - загремела команда из смотровой [Там же, с. 136]. Звучание в данных контекстах связывается со смыслом еды, насыщения (Ф. Ф. Преображенский после сытного обеда) и запрета приема пищи (для Шарика), что служит средством столкновения архетипических полюсов.
И вновь в данном случае мы наблюдаем проекцию смысловой, глубинной структуры ключевой текстовой метафоры «собачье сердце», построенной как столкновение человеческого, духовного, высокого и низкого, бездуховного.
Столкновение полюсов архетипа «верх - низ» при характеристике речи Преображенского обнаруживается и в следующих контекстах:
Его слова на сонного пса падали, точно глухой подземный гул. - На стол! - веселым голосом бухнули гдето слова Филиппа Филипповича и расплылись оранжевых струях [Там же, с. 138]. Молнии коверкали его лицо, и сквозь зубы сыпались оборванные, куцые воркующие слова [Там же, с. 150]. Звучание голоса профессора Преображенского исходит из пространственной сферы верха, но его звукообраз предстает как негармоничное шумовое звучание, в русской языковой картине мира, соотносимое с оценочными смыслами отрицательного спектра, с архетипическими смыслами низа, что находит и текстовое подтверждение в выражении подземный гул.
Во втором фрагменте метафорическое выражение воркующие слова создает звукообраз негромких монотонных звуков, соотносимых с образом голубя. При этом через образ сферы-источника «голубь» выводятся смыслы мифологической ассоциации данной птицы с символами любви, чистоты, верности, целомудрия [Резанова, 2002, с. 77]. Данный звукообраз, помещаясь в контекст выражения агрессивного состояния (молнии коверкали его лицо), является одним из средств создания образа соединения противоположных начал в человеке.
В повести М. Булгакова «Собачье сердце» предметом изображения становится видимый мир в разных его проявлениях. Наряду с описанием мира человека, в повести представлено изображение природного мира. Мир природы не противопоставляется проявлениям мира человеческого, а, напротив, автор старается с максимальной возможностью приблизить их, устанавливая между ними метафорическую связь, основанную на пространственном их соотнесении (верх - низ), которая исходит от организующего начала повести. Приведем в пояснение этого несколько примеров: Ведьма сухая метель загремела воротами и помелом съездила по уху барышню. Юбчонку взбила до колен, обнажила кремовые чулочки и узкую полоску плохо стиранного бельишка, задушила слова и замела пса [Булгаков, 1988, с. 107]. В анализируемом примере мы сталкиваемся не с отдельным метафорическим выражением, а с серией метафорических единиц, репрезентирующих природное явление. При этом можно утверждать, что процесс текстообразования повести базируется на принципе поддержки одной метафоры другой. В первом метафорическом выражении анализируемого примера метафорическая связь устанавливается между персонифицируемым явлением природного мира и его звуковой окраской. Метель ассоциируется с ведьмой (в народной мифологии - “чародейка, женщина, знающаяся с нечистой силой”) и образом собаки. В тексте повести аспектуализируется образ природного явления как живого, магического, злого, безобразного существа с помелом, напоминающим образ сказочного персонажа старухи-колдуньи, которая способна перемещаться по всем траекториям пространственного мира (вверх, вниз, влево, вправо, вперед, назад). Метафорический образ метели коррелирует со звуковой характеристикой «грома», в семантике исходного значения которого аспектуализируются акустические признаки звуков низкого тона и связанные с ними звуковые параметры громкости, интенсивности. Данные признаки детерминируют состав семантических компонентов для метафорического переноса в область результативного значения, которое фиксирует негативный образ природного явления, распространившегося в обширном пространстве воздушной среды - пространстве верха, внося в это пространство признаки противоположного центра архетипического противопоставления.
Метафорическое осмысление негативного, отрицательно оцениваемого образа природного явления в данном примере представлено как процесс нескольких семантических операций: с одной стороны, интерпретируется как процесс винтового движения, которое мотивируется исходным значением глагола взбивать соотносимого с “легкими ударами для того, чтобы сделать что-либо пышным”. В результативном значении отмечается, что подобное движение представляет собой вращательное перемещение снизу-вверх с дескриптивным семантическим признаком однотипного, много раз повторяющегося действия. С другой стороны, негативный образ природного явления сопряжен с фактом физического насилия. При помощи использования автором повести метафорического выражения задушила слова (в исходном значении “насильственное прекращение дыхания у кого-либо, “убивать с силой, сжимая горло”), в коннотации которого актуализирована сема «жестокость», демонстрируется степень силы, мощи природного явления. Актуализированный признак жестокости в семантике исходного значения глагола душить, задушить переносится в область воспроизведения речи, что фиксируется результативным смыслом метафорической единицы - “трудность в воспроизведении слов, связанная с затруднением дыхания”.
Вместе с тем данные контексты через ряд смысловых опосредований на глубинном уровне связываются со смысловым потенциалом ключевой текстовой метафоры, в структуру которого входит и ассоциативная связь образа собаки с бесовским началом. По замечанию Б. Успенского, бес в индоевропейской мифологии может являться как в образе змеи, так и в виде собаки (например, явление беса в образе черного пса в житии Феодосия Печерского); равным образом, ведьмы, по славянским представлениям, могут оборачиваться собаками [Успенский, 1982, с. 66]. Бесы, согласно народным поверьям, вездесущи и умеют быстро перемещаться в пространстве. Бесы очень любят непогоду осенью и зимой: в это время они беснуются по лесам и полям, хрюкают, визжат, чавкают, воют, плюются и кувыркаются, кружась в бешеной пляске, поднимая бурю и метель, уводя одинокого путника с пути [Шапарова, 2003, с. 92].
С особым вниманием и тщательностью М. Булгаков работал с языковыми единицами, представляющими перцептивный опыт и мироощущения собаки. Нужно отметить, что характерной особенностью собаки как биологического вида является способность воспринимать внешний мир с помощью органов чувств, каналов перцептивной связи - зрительным, слуховым, осязательным, которые являются высокоразвитыми у данных живых существ. Способность к перцепции осмысляется в метафорических выражениях повести как путь к познанию истины и сути вещей.
Ощущения служат основным источником знаний человека об окружающей действительности. Качественное многообразие мира, воспринимаемое органами чувств, обусловливает виды ощущений, среди которых выделяются зрительные, слуховые, осязательные, подразделяющиеся на тактильные, температурные и болевые, а также вкусовые и обонятельные. В повести описание вкусовых и обонятельных ощущений собаки составляет существенный смысловой слой в формировании целостного смысла текста. В результате анализа текста повести были выявлены метафорические выражения, сфера-источник которых связана с обонятельным восприятием собаки. Приведем несколько примеров:
Пес собрал остаток сил и в безумии пополз из подворотни на тротуар. Вьюга захлопала из ружья над головой, взметнула громадные буквы полотняного плаката «Возможно ли омоложение?» Натурально возможно. Запах омолодил меня, поднял с брюха, жгучими волнами стеснил двое суток пустующий желудок, запах, победивший больницу, райский запах рубленой кобылы с чесноком и перцем [Булгаков, 1988, с. 108, 109]. Для определения значимости конкретно-чувственных каналов, при помощи которых живое существо может получать информацию о мире, обонятельные рецепторы, их функции занимают совершенно особое место. Интересно заметить, что собака в состоянии воспринимать и одновременно подразделять множество разных запахов. Можно даже сказать, что собака воспринимает окружающую среду через некую «призму запахов», прежде всего запахов пищи. Как видим, в данных текстовых фрагментах метафорические образы обонятельных ощущений связаны с ключевой понятийной сферой «еда, пища» концепта «собака». Суть данного метафорического фрагмента - в столкновении через понятие запаха образов рай и рубленая кобыла с чесноком и перцем, их отождествления. В данном случае отождествление есть одна из многочисленных смысловых проекций ключевой текстовой метафоры «собачье сердце», суть смысла которой в столкновении архетипически противоположных начал, в поле метафорических образов обонятельных ощущений. В пределах этой проекции интерпретируется и метафорический фрагмент запах омолодил меня, так как процесс омоложения - акт божественно инициируемой трансформации также инициируется восприятием запахов рубленой кобылы с чесноком и перцем.
В системе перцептивного восприятия собаки обоняние занимает доминирующее положение. В тексте повести эти смыслы концепта «собака» используется как основание метафорической интерпретации обонятельного восприятия как способа проникновения во внутреннюю сущность воспринимаемого. В этом смысле интерпретируется метафора обонятельного восприятия Шариком доктора Борменталя. Зина отстегнула ошейник, пес помотал головой, фыркнул. Тяпнутый вырос перед ним, и скверный мутнящий запах разлился от него [Там же, с. 138].
Значимость понятийной сферы «еда» проявляется через использование перцептивных метафорических выражений в тексте повести, так, мясо не только воспринимается обонянием, но и слышится Шариком. Этот факт подтверждается следующим метафорическим выражением: Шарик начал учиться по цветам. Лишь только исполнилось ему четыре месяца, по всей Москве развесили зелено-голубые вывески с надписью МСПО - мясная торговля. Повторяем, все это ни к чему, потому что и так мясо слышно [Там же, с. 111, 112].
Духовный потенциал человека репрезентируется через изображение образа глаз. Глаза, как и душа, в культуре русского народа интерпретируются через их символическое содержание. Глаза являются отражателями душевных переживаний, страданий, способны выражать настроение, намерения хорошие и плохие. Рассмотрим пример: О, глаза - значительная вещь. Вроде барометра. Все видно у кого великая сушь в душе, кто ни за что, ни про что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится [Там же, с. 108]. Глаза осмысляются автором повести как целостная духовная сущность, которая обладает отражательной способностью в применении к человеческой душе. В анализируемом метафорическом выражении душа представлена в образе сосуда с жидкостью, пребывающая в некотором непрекращающемся движении, которая также обладает объемом и глубиной. Недостаток жидкости в душевном сосуде, у М. Булгакова сушь в душе свидетельствует о пустоте душевного мира, то есть в буквальном значении сухое дно является индикатором внутреннего психического мира человека, его сознания. Особую смысловую нагрузку в приведенном выше контексте выполняет сравнение вроде барометра. Как отмечает Н. Д. Арутюнова, метафора находится в постоянном взаимодействии со сравнением [Арутюнова, 1999, с. 155]. Сравнение, употребленное М. Булгаковым, служит для сближения с метафорическим выражением, тем самым способствует разъяснению метафорического выражения.
В основе категории вместилища лежит идея соотношения органа зрения с сокрытием человеческих действий, намерений. В этом случае глаза приобретают отрицательный образ. Например, Пес здесь возненавидел больше всего тяпнутого и больше всего за его сегодняшние глаза. Обычно смелые и прямые, ныне они бегали во все стороны от песьих глаз. Они были настороженные, фальшивые, и в глубине их таилось нехорошее, пакостное дело, если не целое преступление [Булгаков, 1988, с. 137]. Глаза, как и душа, осмысляются через их пространственное соотнесение с низом, в область которого попадают и содержатся плохо осознаваемые мысли и представления. Глубина глаз понимается как недоступная часть для прямого созерцания, поэтому может выступать в качестве области, в которой могут храниться и поступать мысли, принимающие отрицательный образ.