Материал: Коллектив авторов - История всемирной литературы Т.7 - 1991

например, для Рафаэля Мариа Мендиве (1821—1886). Он начинает так называемое движение восстановления хорошего вкуса, противопоставляющее внешней описательности культ интимного гармонического чувства и изящной формы. Лучшие буколики Мендиве, в которых возникают образы родной природы («Капля росы», «Вечерняя молитва» и др.), оказываются в восприятии читателя глубоко связанными с кубинской действительностью. В одной из наиболее мелодичных элегий Мендиве «Музыка пальм» тема недостижимости счастья непосредственно связана с размышлениями о судьбе угнетенной страны, образ природы становится лирическим образом родины, а индивидуальное чувство приобретает значение всеобщности. Непосредственная связь поэзии Мендиве с жизнью страны выражена и в гражданскопатриотических произведениях («Италии на смерть Кавура», 1861; «Бенито Хуаресу», 1873; «Уснувшие» и др.). О Мендиве с любовью вспоминал его ученик

581

Хосе Марти, в творчестве которого ощутимы отзвуки произведений этого поэта.

Характерные для лирики того времени мотивы изгнания, преходящего времени, хрупкости бытия выражены в поэзии Хуана Клементе Сенеа (1832—1871). Как и многие другие поэты, он принимал участие в освободительной борьбе и был расстрелян испанцами. В творческом наследии Сенеа определенное место занимает политическая и гражданская тема («Шестнадцатое августа», «Кубинцам», «Воспоминания» и др.), однако ярче всего его талант проявился в элегиях, в которых можно услышать отзвуки европейских романтиков. В них отражена жизнь поэта, неотделимая от судьбы народа, томящегося под игом рабства («В дни рабства», «Воспоминания», цикл «Дневник мученика», написанный в тюрьме в ожидании казни). Элегия «В дни рабства» воспроизводит традиционный байроновский сюжет — разочарованный поэт на корабле покидает родину, и его охватывает скорбная любовь к родной земле.

Хоакин Лоренсо Луасес (1826—1867), драматург и лирик анакреонтического плана, был также автором патриотических произведений, отличающихся энергией и приподнятой эмоциональностью. В условиях суровой цензуры Луасес создавал оды и гимны, используя героические сюжеты из греческой истории («Падение Месолонги», 1856), библейские образы, восточные мотивы и т. п.

Совместно с поэтом Хосе Хоакином Форнарисом (1827—1890) Луасес был основателем и руководителем литературного журнала «Ла пирагуа» (1856—1857), который положил начало новому поэтическому течению — «сибонеизму» (от слова «сибоней» — название местного индейского племени, жившего на Кубе до испанского завоевания).

В центре поэтического мира сибонеистов — романтическая, идеализированная фигура индейца. Здесь очевидно влияние европейской руссоистской традиции изображения индейцев Америки как «естественных» обитателей аркадских земель. Непосредственной причиной появления индеанистской образности были суровые цензурные условия. Как писал Форнарис, «только в символической форме поэт мог выразить свою любовь к родине и протестовать против несправедливых и невыносимых методов правления». В произведениях кубинских поэтов под этой маской скрывался кубинский крестьянин-гуахиро, а пейзажи, природа, элементы быта условных индейцев имели вполне конкретное и достоверное значение.

Форнарис не скрывал революционно-патриотической направленности своего сборника «Песни сибонея» (1855), в поэтическом введении связывая образы индейской Кубы с ее современным состоянием. Его кубино-индейская анакреонтика («Последние сибонеи», «Каноа», «Песнь касика» и др.), проникнутая освободительными мотивами, привлекла внимание и читателей и исследователей.

В единственном поэтическом сборнике Хуана Кристобаля Наполес Фахардо (1829— 1862) «Журчание вод Ормиго» (1856) соединялись тенденция к воссозданию своеобразия

национальной жизни, мотивы, характерные для сибонеистской поэзии, и традиции народной поэзии кубинского крестьянства. Основу поэтического мира Наполеса Фахардо составляет противопоставление чувств поэта — носителя нравственного идеала добра, простой, безыскусной жизни в согласии с природой — порокам, «городскому разврату». Второй раздел сборника — «Кубинские песни» — проясняет позицию поэта. Он сам выступает от имени кубинца-крестьянина, используя излюбленный жанр народной поэзии

— десиму.

Песенная форма десимы (девятистишие из восьмисложных стихов, рифмующихся по типу аббааввггв) перешла в креольское народное творчество из профессиональной испанской поэзии. Сугубо лирическая и сложная поэтическая форма, став фольклорным жанром, изменила свою функцию, превратилась в средство импровизационного отклика на любые события жизни. Наполес Фахардо, выступая от имени народного певцаимпровизатора, еще более расширил возможности десимы. Живописно-пластические десимы Фахардо, посвященные природе, любви, крестьянскому быту, утверждали мирную трудовую жизнь как идеал национального бытия. Особую, типично кубинскую тональность придавали его произведениям мотивы сибонеизма. Идиллические героииндейцы («Атуэй и Гуарина», «Касику Маниабона» и др.) сливаются с образом крестьянина-гуахиро, становясь как бы частью одухотворенной гармонической природы страны. Десимы Фахардо приобрели широчайшую популярность в годы десятилетней войны, вошли в репертуар народных певцов, а его образы стали устойчивыми формами выражения национального бытия, утвердились в поэтической символике.

Обнаружившееся еще в первой половине XIX в. определенное сходство некоторых важнейших линий развития кубинской и лаплатской поэзии проявилось в 50—70-е годы в общем стремлении опереться на опыт фольклора. В Аргентине вслед за поэтами предшествующего «поколения 1837 года» поиски «местного колорита» продолжил Рикардо Гутьеррес (1838—1896), написавший поэму «Ласаро» (1869). А в Уругвае поэт и прозаик Алехандро Магариньос

582

Сервантес создал картину народных обычаев и нравов в поэме «Селиар» (1852). Однако наиболее важную роль в национальном самоопределении аргентинской литературы сыграла так называемая поэзия гаучо, оригинальное и значительное явление латиноамериканского литературного процесса.

Зарождение этого течения, возникшего еще в 10-х годах XIX в. в тесном контакте с фольклором крестьян-гаучо, было связано с процессом становления национального самосознания аргентинцев, с потребностью поэтически утвердить свой образ и нормы жизни.

Начиная с основателя течения Идальго, поэты-гаучо идентифицировались с образами народных певцов. Стремясь передать красочность и сочность крестьянской речи, они пытались быть «голосом народа», выразителями его настроений и представлений. Они использовали форму, близкую народному искусству, но не сводящуюся к простому воспроизведению его традиций. Существуют сведения о том, что народные певцыпаядоры владели искусством стихотворных импровизаций-повествований (рассказ-пение о своей жизни), однако народного эпоса, исторического романсеро в Ла-Плате (как и в иных странах континента в XIX в.) фактически не возникло. Фольклор Латинской Америки формировался в эпоху исчезновения эпических традиций. Поэты-гаучо, используя ослабленную эпическую традицию и опираясь на искусство испанского романсового повествования («информационный романс», по определению Р. Менендеса Пидаля), создали такую систему, которой фактически фольклор не знал. Сделав ее оружием «книжного паядора», они выступили в роли народных эпических певцов. Эпическая функция поэзии гаучо обнаружилась как в ее информационноисториографическом характере, в веризме — документальной точности, так и в ее ярко

выраженной внелитературной нацеленности, ибо произведения представителей этого течения — политиков, участников гражданской войны — были прежде всего средством борьбы, пропаганды. Это течение в 30—50-х годах обогащается опытом романтической поэзии, сохраняя вместе с тем свою особую художественную систему.

Наиболее значительным представителем поэзии гаучо в середине века был Иларио Аскасуби (1807—1875). В 30—40-е годы широкое распространение получили его стихотворные сатирические газеты, фельетонные пропагандистские листки. В Монтевидео, ставшем центром сопротивления диктатуре Росаса, он издавал стихотворные листки, выступая в них от имени гаучо-паядора с диалогами, повествованиями, куплетами, в которых рассказывалось о событиях войны, комментировались происшествия, политические интриги. В то же время в значительной части своих повествований Аскасуби выступал своеобразным художником, с большой экспрессией и скрупулезным документализмом запечатлевшим ужасы братоубийственной войны. Изданные в 1851 г. «Песни Паулино Лусеро» (псевдоним Аскасуби) или его «Собрание стихотворений в сельском стиле» составили своего рода исторический романсеро Аргентины. Бытописательные и нравоописательные задачи ставит перед собой Аскасуби в последнем произведении, диалоге-поэме «Сантос Вега, паядор» (1872), в основу которого положена авантюрная романтическая история.

С политической сатиры в «стиле гаучо» начал и Эстанислао дель Кампо (1834—1880), поэт романтической формации. Наиболее известное его произведение, помещенное в сборнике 1870 г., — диалог-поэма «Фаусто». В юмористически-бурлескных тонах представлена здесь беседа двух гаучо об увиденной ими в столичном театре романтической опере Гуно «Фауст».

Другая линия в развитии поэзии гаучо наметилась в диалоге-поэме уругвайского поэта Антонио Луссича (1848—1928) «Три восточных гаучо» (1872). Луссич внес в поэтическую систему течения новый элемент, идентифицировавшись с образом излюбленного народом романсового героя «злого гаучо» — мятежного беглеца, преследуемого властями.

Социально-критические мотивы, проявившиеся в поэме Луссича, были порождены событиями, происходившими в жизни стран Ла-Платы в момент перехода Аргентины на путь капиталистического развития. Первой жертвой буржуазного прогресса стали гаучо: репрессивная политика властей обосновывалась идеями о неспособности гаучо приобщиться к цивилизации. Эти представления находили опору в концепции, сформулированной в эссе Доминго Фаустино Сармьенто «Факундо. Цивилизация и варварство» (1845), где метис-гаучо рассматривался как «варвар», ущербный расовый тип.

В защиту гонимых гаучо выступил с народно-демократических позиций выдающийся поэт Хосе Эрнандес (1834—1886). Как и другие поэты-гаучо, он был прежде всего политиком, участником гражданских войн, журналистом. В издававшейся им в 1869— 1870 гг. газете «Рио-де-Ла-Плата» он резко выступал против беззакония властей, политики преследования, истребления гаучо. В поэме «Мартин Фьерро» Эрнандес

вскрыл социальную подоплеку гонений властей на гаучо. «Мартин

583

Фьерро» — реалистическое эпическое полотно, воссоздавшее панораму народной жизни в переломный момент истории Латинской Америки, вступавшей на путь буржуазного развития.

Первая книга поэмы вышла в 1872 г. Выступая в ней в образе гаучо-паядора, являющегося одновременно и «злым гаучо», Эрнандес построил произведение как рассказ-пение народного певца воображаемым слушателям о своей жизни и злоключениях. Прекрасно знакомый с фольклором гаучо, поэт использовал все

традиционные «ходы» подобного типа импровизации, дополнив их мотивами романсов о «злых гаучо»: конфликт с властями, бегство, погоня, стычки с солдатами и т. п. Основываясь на том же фольклорном материале, что и Сармьенто, он противопоставил созданному им типу гаучо — анархиста, «варвара», носителя необузданного насилия — образ Мартина Фьерро, народного героя, которого гонения властей привели к жизни изгоя. Полемизируя с Сармьенто, автор вскрывает социальную подоплеку превращения «мирного гаучо» в «злого гаучо». Таким Мартин Фьерро становится после того, как его насильно угоняют в солдаты, разоряют его жилье, пускают по миру семью. Но одновременно герой борется за свое достоинство и свободу, против общественных порядков, которые отчуждают человека от его собственной природы. В повествовании Мартина Фьерро два ряда мотивировок — социально-критические и «вечные», типичные для крестьянского мышления. Категории мифологизированного создания возводят реальный личный опыт героя в опыт всенародной жизни; преследующая гаучо власть — это злой рок, их бедствия — судьба, превратившая крестьянский рай с вольным трудом и мирной жизнью в ад, в котором человек, утрачивая человеческие качества, становится зверем.

Гуманистическая проблематика произведения, порожденная непосредственными историческими коллизиями народной жизни, обретает героическое звучание. Черты эпического героизма в образе Фьерро связаны и с традицией романса о разбойниках, и с литературными представлениями о герое-рыцаре (испанский эпос, «Песнь о моем Сиде» и

др.).

Финал первой книги близок типичным концовкам романсов о «злых гаучо»: Мартин Фьерро вместе с побратимом Крусом скрывается в пампе, навсегда покидая родную землю, где для них не осталось места. Перед исчезновением Фьерро разбивает оземь свою гитару в знак того, что история жизни его окончена и что никто не сравнится с ним в мастерстве пения. Завершает книгу сам автор, выступающий в том же образе героя-гаучо, поэма заканчивается «песней в песне», т. е. автор — двойник героя — исполняет песню за него. Такой строй сохраняется и во второй книге — «Возвращение Мартина Фьерро» (1879). В ней отражено стремление Эрнандеса помочь гаучо войти в новую жизнь, примирить противоречия, но чутье реалиста не изменило поэту, и мотивы решительного неприятия порядков, несущих народу социальную несправедливость, преобладают и во второй книге. Вместе с тем в ней явственно проявилось желание автора создать национальный эпос — книгу народа. Многозначительно звучат слова о необходимости участия народа в решении своей судьбы:

Действовать должны мы сами И при этом твердо знать: Чтобы разгорелось пламя, Надо снизу разжигать.

(Перевод М. Донского)

В поэме Эрнандеса впервые в латиноамериканской литературе художественно воплощены главные социально-исторические коллизии жизни народов континента; в форме стихотворного повествования наметились некоторые существенные черты романа XX в., как в плане его художественно-философской специфики (гуманистическая проблематика, поднятая на уровень исторического бытия целого народа; антибуржуазная направленность), так и в плане поэтики жанра (повествование с чертами эпоса, слияние авторского сознания с народным, широкое включение фольклорно-поэтической стихии).

Перестройка художественного сознания, в своеобразной форме проявившаяся в поэме Хосе Эрнандеса, заметна и в творчестве перуанского общественного деятеля и поэта Мануэля Гонсалеса Прады (1848—1918), у которого принципиально новые социальнокритические мотивы возникли в рамках традиционной индейской тематики. В центре созданного им в 70-х годах цикла «Перуанских баллад» (изданы сборником лишь в

1935 г.) — образы индейцев, индейского мира, нарисованные не в привычном идиллическом или романтическом ключе, а с позиций поэта-реалиста, противника расового и социального угнетения.

Философско-исторической теме посвящена поэма «Табаре» (1888) уругвайского поэта Хуан Соррилья де Сан-Мартина (1855—1931), одно из лучших достижений позднего латиноамериканского романтизма, уже обогащенного новыми влияниями (Беккер, парнасцы, символисты), что отразилось в тяге к пластичности образа и музыкальности стиха. В основу произведения положен легендарный сюжет из истории Уругвая о любви метиса Табаре и дочери конкистадора Бланки. Для поэмы характерен медитативнолирический настрой, временами она приобретает религиозно-мистический оттенок.

584

Поэт размышляет над судьбами индейцев-чарруа, коренных обитателей Уругвая, исчезнувших в борьбе с завоевателями и в то же время вливших свою кровь в то новое человеческое сообщество, которое возникает на американских землях. Табаре погибает от рук испанцев, которые по ошибке полагают, что он похитил Бланку, но ее плач над телом Табаре — это символ единения и исторической неразрывности двух расовых начал, составляющих основу латиноамериканского мира.

Поздняя романтическая поэзия несла на себе отпечаток нового поэтического течения, вошедшего в историю под названием «модернистского». Зарождение этого течения относится к 80-м годам. Оно было следствием глубинных сдвигов в художественном сознании, порожденных сложным переплетением целого ряда социально-культурных факторов. Поэзия особенно остро реагировала на такие явления в общественной жизни, как стабилизация олигархических режимов, все более активное проникновение буржуазного духа в жизнь развитых стран Латинской Америки, становившейся объектом экспансии Запада. Стремясь освободиться от устаревших романтических представлений и выступая против позитивистско-натуралистических концепций, поэты Нового Света, как и раньше, обращались к опыту европейской литературы, но основная линия развития американской испаноязычной поэзии и на этом этапе определялась стремлением утвердить духовную самостоятельность своего мира. В эпоху, когда буржуазные отношения окончательно утрачивали демократический характер, и особенно в условиях назревавшей империалистической экспансии, духовное самоутверждение латиноамериканского мира было неразрывно связано с отрицанием буржуазной идеологии, антигуманистических тенденций. Из этого вытекал сам характер отношения к западноевропейским художественно-философским течениям. Воспринимая искусство, порожденное кризисным периодом духовной жизни буржуазной Европы (творчество символистов, парнасцев), и обогащаясь тем новым, что оно могло дать, латиноамериканская поэзия использовала заимствованные формы для воплощения собственных ценностей.

На этом сложном этапе развития латиноамериканской поэзии важнейшую роль сыграло творчество революционера, руководителя войны кубинского народа за независимость от Испании 1895—1898 гг., мыслителя, публициста, поэта Хосе Марти

(1853—1895).

Поэтическое творчество Марти, неразрывно, хотя и опосредовано, связанное с революционной деятельностью, отражало складывающуюся в 70—80-е годы систему революционно-демократических философских воззрений поэта. Годы преследований, скитаний (Мексика, Испания, Франция, Венесуэла, США) и журналистской работы были периодом накопления идейного опыта. Впитывая массу философских, эстетических, литературных идей, Марти все знания обратил к двуединой цели — достижению духовной независимости Латинской Америки и революционной борьбе, которая со временем осознается им как главное жизненное предназначение. Сердцевина воззрений Хосе Марти — это представления об общественной роли литературы, поэзии, ее