9 сентября 1906 г. в Баку было совершено покушение на британского вице-консула Л. Эркарта, бывшего одновременно и исполнительным директором нефтяных компаний в Баку. Он занимал твердую позицию в отношении склонных к насильственным действиям агитаторов, призывающих рабочих продолжать борьбу против предпринимателей [37. P. 1-2]. Эркарт получал угрожающие письма и, наконец, вечером 9 сентября на одной из главных улиц Баку террорист шесть раз выстрелил в него. Однако вицеконсул практически не пострадал и даже пытался догнать стрелявшего [38. P. 1]. Подобные угрозы получал и вице-консул Британии в г. Кутаиси в сентябре 1906 г. [39. P. 1]. От террора пострадали и многие британские специалисты, работавшие в это время в России. Например, в октябре 1906 г. рабочий, социалист-анархист В.И. Корнеев убил техника Шеридана, сотрудника «Nevsky Thread Mill» в Петербурге [40. P. 1]. Не случайно, когда 28 мая 1906 г. новый посол Британии в России А. Николсон прибыл в страну, он обнаружил, что «британские корреспонденты, члены британской колонии могли говорить только об убийствах, поджогах и грабежах» [26. P. 211].
Британские дипломаты вполне ясно понимали размеры такого бедствия, как террор. Так, консул в Риге A. Вудхауз сообщал Э. Грею: «.недавно я еще полагал, что оценки, которые даются газетами, должно быть, слишком преувеличены и что терроризм, столь живо описанный корреспондентами прессы, существует только в их богатом воображении, но я дал себе обязательство провести персональное расследование того, что действительно имело место в сельских районах. С этой целью я в течение последних нескольких недель посетил сельскую местность в Ливонии и Курляндии. То, что я увидел и извлек из источников, на которые можно положиться, подтверждают все, что я читал в газетах» [41. P. 1].
Таким образом, террор стал сквозной темой в донесениях британских дипломатов. Консулы подробно писали о многочисленных терактах в провинции России. Наиболее подробные донесения принадлежали генеральному консулу в Варшаве А. Мюррею. 16 августа 1906 г. он даже отослал послу в Петербург таблицу террористических актов в отношении полиции и армии за один день, 15 августа 1906 г., в Польше. Он называл этот день «ужасным, с точки зрения беспрецедентного числа убитых полицейских», всего же в этот день от терактов в Польше, по его подсчетам, пострадали более 200 человек [42. Р. 1]. По наблюдениям А. Мюррея, из-за террора число полицейских в Польше значительно сократилось, часть из них были убиты, другие покидали службу из-за страха быть убитыми. В полиции остался один костяк, причем каждый полицейский требовал себе обязательную охрану из двух и более солдат. Жертвами террористов, с точки зрения консула, становились либо те, кто передавал информацию полиции, либо те, кто отказывался присоединяться к забастовкам [33. P. 1].
Консул в Риге A. Вудхауз писал Э. Грею о размахе террора в Балтийских провинциях в конце 1906 г.: «Терроризм опять поднимается в Балтийских провинциях, грабежи и убийства ежедневно», «в городах, особенно в Риге, жители живут в постоянной тревоге, бизнесмены в растерянности относительно того, что делать, в виду растущей небезопасности жизни и собственности», в сельской местности «терроризм распространяется в каждое село и деревушку». По его наблюдениям, население провинции настолько запугано, что его сотрудничество с властью с целью обуздания терроризма исключено [41. P. 1].
Дипломаты отмечали изменившийся характер террора, который левые партии в процессе революции практически перестали контролировать. Часто к террору прибегали не революционеры, а уголовники. «Грабители считают выгодным грабить под предлогом сбора средств на революционные цели, личная месть происходит под вывеской политического убийства», - писал генеральный консул Смит Э. Грею из Одессы [43. Р. 1]. А. Вудхауз отмечал, что если в Прибалтике в 1905 г. террор был направлен исключительно против знати, то сейчас против любого, у кого есть, что терять, но в особенности, против тех «кто год назад отказался присоединиться к революционной партии» [41. Р. 1]. Эти наблюдения вполне соответствовали действительности. Боевая организация эсеров не была их единственным террористическим образованием в период революции. Эсеры имели множество летучих боевых отрядов и дружин, которые действовали или по приказу местных комитетов партии эсеров, или по собственной инициативе. Если Боевая организация эсеров специализировалась на политических убийствах, то эсеры в провинции занимались и экономическим террором: грабили государственные учреждения и частных лиц. К тому же от партии эсеров в начале 1906 г. отделились эсеры - максималисты, превратившие террор в массовые убийства [17. С. 84, 106]. Да и ЦК социал - демократической партии плохо контролировал своих боевиков.
Террор и террористы в донесениях дипломатов описывались всегда отрицательно: террор как преступление и «ужасный акт» [44. Р. 1], террористы как «мошенники» [45. Р. 1], «банды подлецов» [41. Р. 1], «банды вооружённой молодёжи» [46. Р. 1], «выглядят подлецами» [47. Р. 1]. Консулу из Ростова-на-Дону террористы представлялись «небольшой группой людей, которые совершают свои дьявольские дела с безнаказанностью, связанной с малодушием, трусостью и инерцией людей, которые проклинают их открыто, но не рискуют своей жизнью, чтобы помочь полиции» [47. Р. 1]. В связи с терактом на Аптекарском острове посол А. Николсон размышлял о причинах террора в России. По его мнению, террор являлся, во-первых, средством борьбы революционеров за власть: «Революционеры вообще не заботятся о конституциях, думах или реформах, их единственная цель, путем постоянного безжалостного террора и насилия, попытаться сделать любое управление невозможным и проложить путь к социалистической республике…» [44. Р. 2]. А во-вторых, их местью власти, которая арестовывала комитеты революционеров, захватывала бомбы и динамит в Петербурге и Москве [44. Р. 1-2].
Невероятный размах террора дипломаты связывали с мягкостью власти и приостановкой деятельности военно-полевых судов [48. Р. 1; 49. Р. 1]. Вице-консул в Керчи писал А. Николсону в частном письме по поводу приостановки действия военно-полевых судов в городе в начале 1907 г.: «.у нас есть мало оснований поздравлять себя с ликвидацией этих судов, которые держали криминальные элементы в узде, а мирных граждан касались только тогда, когда затрагивались газеты, бывшие в чёрных списках. В течение последних нескольких дней произошло около полудюжины ужасных страшных убийств в городе, целью которых был грабёж» [50. Р. 1]. С точки зрения дипломатов, введение военного положения в тех или иных районах страны сдерживает террор и имеет «успокаивающий эффект» [37. Р. 1]. Николсон не разделял мнения оппозиционных власти русских газет в отношении того, что в период работы I Думы число политических убийств сократилось. Он передавав в Лондон информацию «Нового времени», одной из самых популярных газет России, согласно которой за период подготовки I Думы и её первой сессии было убито 3 генерал-губернатора, 4 вице-губернатора, 2 полковника, комендант Севастополя и многие другие, а также данные других русских изданий, указывающих, что жертвами террора за этот период стал 1 421 человек [51. Р. 1].
В росте террора в России после роспуска II Государственной думы дипломаты винили и саму нижнюю палату, которая не осудила террор [36. Р. 4]. Николсон критиковал тактику партии кадетов в Думе, их отношение к правительству и террору. Он верно заметил, что кадеты не осудили террор, так как боялись порвать с левыми. Вместе с тем посол сомневался в возможности сотрудничества экстремистов с кадетами и в его выгоде для либералов. По его мнению, даже в случае осуществления подобного альянса кадеты не смогли бы «в какой-то момент отделить себя от радикалов и оставить поле за собой» [52. Р. 1]. Симпатии дипломатов были на стороне более умеренных партий, которые выступали против насилия и пытались добиться необходимых реформ мирными законными средствами. Правда, некоторые из них, по ошибке, относили социал-демократов к партиям, пытавшимся «достичь своих целей мирными средствами и осуждающих насилия» [53. Р. 1].
У британских дипломатов не вызывала сомнения необходимость со стороны правительства подавлять террористические атаки [36. Р. 4]. Николсон писал министру иностранных дел Великобритании в сентябре 1906 г.: «Решительная политика со стороны правительства необходима. Военно-полевые суды - жестокая необходимость» [54. Р. 1]. В большом докладе на имя Э. Грея, характеризуя внутреннюю ситуацию в России в 1906 г., он отмечал, что план П.А. Столыпина, направленный на одновременное подавление революционных беспорядков и осуществление реформ, представляется ему разумным и достигшим определенного успеха. «Не думаю, - писал посол, - что Столыпина можно порицать за те меры, которые он принял, он боролся с большим и все возрастающим злом, и, хотя военно-полевые суды являются скорыми и поэтому возможны ошибки, я не думаю, что они слишком превысили власть, данную им» [55. Р. 1-2]. Послу импонировало, что премьер действовал против террора не только силой, но и реформами. 6 сентября 1906 г. А. Николсон был приглашён к П.А. Столыпину, который поделился с ним трудностями борьбы с террором и выразил уверенность, что с ним скоро будет покончено, так как его правительство подготовило программу реформ, в то время как I Думе таковой программы не предложили. Столыпин сказал тогда британскому послу: «Правительство готовится сохранить порядок и не даст себя терроризировать убийствами чиновников» [56. Р. 1]. Программу реформ для II Думы А. Николсон назвал «большим и примечательным документом», выразив при этом опасение, «что оппозиционная пресса займет скептическую и критическую позицию» по отношению к ней [56. Р. 1-2].
Правда, после введения военно-полевых судов в августе 1906 г. А. Николсон в дневнике отметил, что эта мера может привести к злоупотреблению полиции и военных властей [26. Р. 229]. Военно-полевые суды вызывали у посла двойственную оценку. С одной стороны, по его мнению, они не могли бы сдержать крайних террористов, готовых «пожертвовать собственными жизнями для продвижения дела, которому они посвятили себя со всей горячностью христианского мученичества», однако произвели бы «сдерживающий эффект» для ряда других, менее фанатичных террористов. С другой стороны, А. Николсон отмечал, что быстрота, с которой рассматривают дела военнополевые суды вызывает «чувство неприятия и отвращения к подобным методам» [57. Р. 1]. Особое мнение о политике правительства в отношении террора было лишь у консула из Батуми. С его точки зрения, именно жёсткие меры правительства против революционеров, роспуск I Думы вызывали террор как ответную меру. Справиться с ним можно было бы лишь отказавшись от «подобных методов» [58. Р. 1-2]. Однако 3 ноября 1906 г. и он был вынужден признать, что в Батуми режим военно-полевых судов привел к «затишью» [59. Р. 1].
Анализ дипломатической переписки показал, что британцы, в отличие от русской леволиберальной общественности, крайне негативно оценивали революционный террор. Это было обусловлено двумя обстоятельствами. Прежде всего, террор мешал сближению двух стран и подписанию между ними внешнеполитического соглашения, для решения этой задачи необходимо было установление гражданского мира в России. Во-вторых, британские дипломаты полагали тогда, что реформирование России предпочтительнее осуществлять конституционным путем, оставаясь в рамках закона, поэтому революционное насилие воспринималось ими враждебно. Они приветствовали решительные действия правительства по подавлению террора, а мягкость власти, напротив, расценивали как причину его невероятного размаха. Даже введение военно-полевых судов премьер - министром П.А. Столыпиным, направленных, прежде всего, против террористов, было воспринято британцами как адекватная мера борьбы с таким «злом», как террор, хотя они и отмечали возможные негативные следствия этой меры.
Такая оценка революционного террора британскими дипломатами способствовала, среди прочего, сближению Великобритании с правительством П.А. Столыпина и, в конечном итоге, содействовала успешному подписанию англо-русского соглашения 1907 г. Британская приверженность законности была чужда левым либералам России. Они полагали, что в борьбе за конституционный строй, подобный британскому, возможно использовать любые средства. Их отношение к террору серьезным образом препятствовало проведению либеральных реформ. Кадеты были увлечены борьбой более, чем идеей преобразования страны. Между тем эта их чрезмерная склонность к борьбе с властью, нежелание искать с ней компромисса в деле созидания новой России, следование отвлеченным теориям вызывали непонимание со стороны британских дипломатов-практиков, таких же приверженцев либеральной идеи. В конечном итоге выбранная кадетами линия поведения, при которой практически любой представитель власти рассматривался как нерукопожатный, привела к тому, что они оказались неспособными помочь мирному реформированию государства в направлении столь ими любимой либеральной демократии британского образца, но и от революционного движения они оказались совершенно изолированы. Оно полностью попало под контроль радикальных сил, рассматривавших насилие как главный инструмент переустройства общества. Повторение кадетами тех же ошибок в 1917 г. привело к трагическим последствиям и построению в России вместо конституционной монархии или парламентской республики государства нового типа.
Литература
1. Будницкий О.В. Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология. Вторая половина XIX - начало ХХ в. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2000. 399 с.
2. Леонов М.И. Партия социалистов-революционеров в 1905-1907 гг. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1997. 512 с.
3. Морозов К.Н. Партия социалистов-революционеров в 1907-1914 гг. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1998. 624 с.
4. Городницкий Р.А. Боевая организация партии социалистов-революционеров в 1901-1911 гг. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1998. 239 с.
5. Квасов О.Н. Террористическая деятельность революционеров Центрального Черноземья в начале XX века: автореф. дис…. канд. ист. наук. Воронеж, 2000.
6. Рыбкин А.А. Политический терроризм в провинции в 1905-1907 гг.: на материалах Костромской, Тверской, Ярославской губерний: дис…. канд. ист. наук. Кострома, 2007.
7. Серебренников И.П. Политический террор и экспроприаторская деятельность революционных партий и организаций в Восточной Сибири в 1900 - феврале 1917 гг.: дис…. канд. ист. наук. Иркутск, 2000.
8. Суворов А.И. В противоборстве с террористами (из истории борьбы правоохранительных органов дореволюционной России с политическим терроризмом). М.: Юнити-Дана, 1999. 240 с.
9. Сучков Е.Н. Центральный аппарат и механизмы управления политическим сыском Российской империи в 1898-1917 гг.: автореф. дис. канд. ист. наук. М., 2008.
10. Трошин Н.В. Административно-полицейские органы царской России в борьбе с экстремизмом и террором во второй половине XIX - начале XX веков: автореф. канд. ист. наук. Владимир, 2000.
11. Петухов В.Б. Информационный дискурс терроризма в контексте художественной рефлексии. М.: URSS, 2010. 206 с.
12. Портнягина Н.А., Патрикеева О.А. Революционный террор в России: влияние на ход и результаты думских избирательных кампаний (1905-1907 гг.) // Вестник Томского государственного университета. 2017. №423. С. 144-149.
13. Носков М.А. Российский терроризм начала XX века в восприятии общества: дис…. канд. ист. наук. М., 2011.
14. Пазин Р.В. Революционный терроризм и либерализм в России начала ХХ в.: дис…. канд. ист. наук. Самара, 2015.
15. Портнягина Н.А. «Нельзя совместить конституцию с насилием.»: взгляды октябристов на террор в период революции 1905-1907 гг. // Вестник Ленинградского государственного университета им. А.С. Пушкина. 2014. Т. 4, №2. С. 191-200.
16. Портнягина Н.А. «Партия никогда не позволяла себе ругаться над террористами»: политический террор в оценке кадетской партии в период революции 1905-1907 гг. // Вестник славянских культур. 2014. Т. 31, №1. С. 30-37.