Все эти ясные различения присутствуют у Марцеллина, многочисленные примеры этого есть в его книге о предмете поэзии, ранее нами упомянутой. Там есть много утверждений со ссылками на древних, что история во многом примыкает к поэзии -- и в то же время многое их разделяет: и историка и поэтика образуют разные дисциплины, хотя способ представления мало отличается друг от друга. С другой стороны, историка вовсе не сводится к красноречию или к отдельным вкраплениям поэтики: она может стилистически совмещать красноречие и поэзию, но эти два плана в историческом стиле едва ли можно различить. Именно на это различение, и ранее отмечаемое многими, указывает как на врождённое основание Цезарь (Чезаре) Скалигер (Соч. Т 1. Гл. 1), утверждая, что красноречие и грамматика понимаются уже в известном сочленении своего рода противоположных элементов, в их диалектичности ещё до осознания их истинности. «У оратора это случайность, а у поэта - последовательный ряд. В истории это различие мало когда подчёркивается, в поэзии же всё смешивается. Так, историческая истина проявляется то через это, то через другое, каждый раз выказывая своё непостоянство. И обе они действуют и в ту и другую сторону, подражая друг другу. Этим, собственно, и поверяется историческая истина. Поэтому Скалигер, в конечном счёте, обращается к поэтическому языку как пробному камню исторического (т. 3), совмещая грамматику и диалектику в едином пространстве. Действительно, при таком подходе возникает нечто третье, что не может быть сразу идентифицировано, состоящее из трёх частей: историки, красноречия и поэтики. Какую из них надо считать первой? Наконец, отринем наше суждение, что историческое произведение можно создать, лишь выстроив его строго логически. Логичность требуется для того, чтобы отдельные темы соответствовали частям исторического повествования. Для этого от собственно логики необходимо отступить, поскольку отдельные темы трактуются применительно к их исторической истинности. И вовсе не только риторика, но логика в целом должна представить взвешенный исторический стиль. Возьмём, например, выдержанную позицию Кеккермана. «Не будем отрицать совершенства разума в целом, его способности создать полезное учение в целом и выделить в нём отдельные места. Ведь истина сама по себе не предписывает логики, с помощью которой творят ораторы, поэты и историки - учение же собственно историки состоит в обнаружении конкретной связи событий. Словесно истина частично осмысляется в грамматике, полностью же - в строении предмета в целом; стилистически же ораторы, поэты и историки придерживаются законов жанра, как они их понимают. Потому не то истина, что выводится как постоянный метод расстановки событий, а то, как она трактуется в предмете. Некоторые трактуют этот порядок как последовательность рассказа, который сам по себе может быть понят как логика (пусть и вторичная). Это и есть самый благородный способ создания историки. Здесь надо исходить из того, что помимо стиля как основы метода, сюда включается много разного, что мало можно выстроить логически; и что нельзя заранее обойти как возможный [предположительный] вид искусства и заранее ограничить его, создавая предпосылки, которым можно доверять.
Глава вторая
История это, собственно, искусство, а не наука. Её представление. Определение истории. Общее опровержение учений, которые выводят историю из простого рассказа. Геллий, Боэций и другие, совершающие подобную ошибку, верят в прямое действие силлогизма. Двойственность этой логики. Плохая история, написанная Себастианом МаккиоМаккио Себастиан - итальянский писатель и историк XVI в., тоже причисляется к искусству. Определение истории Кеккерманом приносит желаемое равновесие. Объективная история. Смысл, который подразумевает Аристотель, - единичный смысл, но сверх того есть разум и всеобщность. Из этой неразличенности попутно возникла теория Аверроэса о [способе] проведения воли Господней. - Понятие аксиомы. Основные установления. Логика непрерывности [бесконечной связи элементов] показана Дионисием Галикарнасским. Предосудительна ошибка, что эти частные связи уже образуют историю как искусство. Сходна с этим ошибка Патрици, выносящего за пределы истории то, что не относится к деяниям человеческим. - Другие древние преподносили свои душевные изъявления как исторические картины. История как глашатай божественного правления. Аверроэс опровергает, Дзабарелла защищает. - Опровержение того, что историка может говорить только о материальных вещах. Провозглашение истинной формы, а эту заботу о форме греки называют «энтелехия». Таинство рождения в урочное время жрицы Изиды. Латиняне же выступают против него как обряда. Посвящённость или утверждение его. Природа исторического предмета в способе его расширения. Поэтому: предопределяет ли конкретный стиль форму истории? Маккио опровергает именно это.
Как ясно из сказанного, история есть предмет, определяемый извне. То же, что изначально определяется как историка, соприкасаясь, взаимно поддерживает друг друга. Историка не слепа, она непременно становится искусством, определяемым как изучение истории. Чтобы определить историю как предмет, необходимо определить пространство её собственного распространения: то, что заимствовано историкой, от природы неизбежно вплетается в собственно историю. То, что для историки не скрыто, неизбежно входит в исторический предмет (историоописание) и закладывается в его основу. Здесь ничего не предвещает благоприятного исхода. Но то, что прямо следует из её происхождения, определяется как её постоянная возможность, искусство историки, чья энергия прослеживается логически, как идущая от природы, сопутствует ему. Научная истина -- не то, что остаётся в итоге процесса, как нечто объективное. Именно историка наделяется постоянством, позволяющим собирать отдельные капли в единый поток, согласно природе логики. Но именно историка намечает то, что соединяется в истории - и истина относится здесь к науке в целом, а не к отдельным её операциям, как это следует из третьей книги «Метафизики» Аристотеля В кн. 3 «Метафизики» Аристотель ставит вопросы о том, рассматривает ли одна наука все сущности и причины или несколько наук, а также является ли начало чем-то общим или начала, как начала, подобны единичным вещам, существуют ли они соответственно в возможности или в действительности, т.е. ставятся вопросы о том, чем и в чем является общее. (В Комментарии к Порфирию Боэций 9 веков спустя повторил и вслед за Аристотелем, и вслед за Порфирием эти вопросы и затруднения, возникающие при попытке ответить на них). Не менее трудный вопрос, состоит ли вещь из нескольких начал или из одного, может ли составлять нечто одно предшествующее и последующее. Такие вопросы, очевидно, не об истории, но они выявляют определенную методологию, что и интересует Фоссия уже не просто как историка, а как философа, который ставит проблему начал, которые представлены у него в историке как науке, задающей принципы истории. В третьей книге «Метафизики» Аристотель не ответил на вопрос, относится ли истина к науке в целом, а не к отдельным ее частям. Этим он занят в кн. 4, где исследуются начала и высшие причины «чего-то самосущного» (1003 а 25). - Прим. ред.. Таким образом, историка контингентна, т. е. каждый отдельный элемент связывается в ней с соседним, в силу чего её замечания производны - так же, как и человеческие деяния, которые воспроизводятся в исторической памяти. Наука же необходима в своём предмете, по определению: ещё Дунс Скот утверждал, что разумное определение необходимо, поскольку оно вытекает из очевидных причин (Соч. Кн 1. «Вопросы о суждениях» 4 и 5) и затем познаётся интеллектом.
Историка, таким образом, - искусство, а не наука, созидание истины как исключительной выказывает искусство. Таковы предпосылки историоописания. Очевидно, ведущим здесь является исторический стиль. Действительно, предисловие к «Государству» Светония гласит: «Берём за основу равномерное движение предметов, которые легко сопрягаются с любым материалом, будучи утонченными и в то же время постоянными, которые, лишь касаясь, легко присоединяются к уже достигнутому по соглашению, которому доверяют, и готовы в каждый момент поддержать любые предположения автора; они [авторы] могут описать все предположения и случайности, открывающиеся во временном развёртывании, а также представить причины, обсудить позиции, отдельные события и всё происходящее в целом ко всеобщему рассмотрению, и это должно быть проделано авторами, отвлекающими свои душевные силы для служения частным целям, поводом для которых может быть только удовольствие». От историки перейдем к истории. Наиболее непротиворечивым определением является: [история - это] осознание отдельных воспоминаний, сохраняемых благим разумом. Они определяются как итог трёх этапов: происхождения, целостного объекта и итога. Рассмотрим их поочерёдно.
Определим сначала первое -- происхождение: оно отмечается или осознаётся и не может быть заменено выкладками, рассказами и памятными записками. История - это концентрированная сущность (essentia) [события], где рассказ понятен сам по себе. Так, Цицерон называет историю «рассказом о [действительно] произошедшем», но о том из него, что осознано. У Брута же есть выказывание: «Никто ещё полностью не вспомнил, что происходило у римлян».
Это подразумевает, что происходящее как-то выражается вовне и тщательно обозревается - именно в этом заключается движение истории: если что-то уже произошло, то есть, о чём рассказать, а из такого рассказа на следующем этапе может сложиться история. Как история выводится из рассказа, - сознательным собиранием или представлением воспоминаний - об этом говорил Гелию Веррий (Соч. Т. 5, гл. 18), Квинтилиан (Соч. Т 2, гл. 4)Квинтилиан Марк Фабий (35 - 96) - древнеримский ритор.. Также у Блаженного Августина (Соч. Т. 2. Против манихеев. Гл. 2) разбирается происхождение одной ошибки из другой у тех, кто выводит силлогизм непосредственно из ораторской речи; таковы и Геллий ( Соч. Т. 15. Гл. 26) Скорее всего, из: Codex Leidensis Vossia maior F. 7, XIV в., и Боэций (переводы из Аристотеля В современной литературе см., например: Ammonius. On Aristotle On Interpretation, 9; Boethius. On Aristotle On Interpretation, 9 / Tranls. David Blank, Norman Kretzmann. Ithaca, NY : Cornell University Press, 1996. Р. 112. См. также: Боэций. Комментарий к «Категориям» Аристотеля // Антология средневековой мысли. Теология и философия европейского средневековья. Т. 1. СПб.: Изд-во РХГИ, 2001. С. 120 - 160.), и другие римские авторы. Силлогизм ведь закрепляет только одно душевное усилие: то, что происходит сейчас, то и высказывается. Философы же, ведя речь о логосе, подразумевают не возглашение или красноречие как таковое, но обозрение целого или направление разговора (Аристотель. Аналитика Так, в гл. 1 «Первой аналитики» (24b 25-30) Аристотель говорит, что выражения «одно целиком содержится в другом» синонимично выражению «другое сказывается обо всем. А «[одно]» сказывается обо всем [другом] мы говорим, когда не может быть найдено что-либо из того, что принадлежит подлежащему, о чем другое не высказывалось бы». В гл. 3 «Второй аналитики» (72b 25-30) речь идет о способах наведения, какими знание указывает на нужное доказательство, во избежании доказательств по кругу.). Позицию Аристотеля здесь верно изложил Франциск БуранаБурана Франциск -- профессор математики в Болонье. См:.Ткк, Priora analytica. Authors, Aristoteles,
Johannes Franciscus Burana. Published, 1545. Original from, the Bavarian State Library. Digitized, May 21, 2010. Export Citation, BiBTeX End Note Ref Man., а также Иоанн Баптист МонлорийМонлорий Иоанн Батист (Хуан Батист) - испанский священник и доктор богословия сер. XVI в. Относится к аристотеликам позднеалександрийской школы. Родился в Валенсии, учился в Валенсийском университете и получил там степень доктора богословия. Писал стихи на латыни, греческом и еврейском. Основные произведения: Oratio in commendationem Dialecticae, habita in Universitate Valentina Kal. Septembris 1567; Paraphrasis et scholiorum [?] in duos libros priores analyticorum Aristotelis a graeco sermone in latinum a se conversorum (Valencia, 1569), De nomine Entelechia apud Aristotelem . Quaestio unica (Valencia, 1569); De universis copiosa disputatio, in qua praecipue docetur, universa in rebus constare sive mentis opera (Valencia, 1569), Oratio de utilitate Analyseos seu ratiocinationis Aristotelae [?]: et Philosopho veritatem potius esse amplectendam, quam personarum delectum habendum (Francfort, 1591).и Фортунат КреллийКреллий Фортунат (ум. 1605) - немецкий математик и богослов, преподавал физику в университетах Нойштадта на Хардте (1578-1586) и философию в Гейдельберге (1587-1590)..
Иной взгляд на предмет истории вводит непреклонный Себастиан Маккио. Полагая невозможным определение истории как искусства в кн. 31, гл. 12 своего труда «Об истории» [он писал]: история не есть чистое изложение свершившегося, и это означает, что история не является историей, если не рассказывается. И нельзя говорить о её создании, [если о ней только] рассказ, он присоединяется к уже свершившемуся [факту]. История действительно нечто свершающееся: она либо рассказывается, либо нет. Но в любом случае является историей. Рассказ же действительно примыкает к истории, является её свойством, но он примыкает к ней извне и, находясь внутри, является для неё чуждым. Тем самым Маккио не готов подтвердить, что история следует по пути искусства. История для него не является универсалией и не может быть единым свершением. Здесь Маккио некорректно использует высказывания аристотеликов, в действительности употребляя определение искусства, данное в «Никомаховой этике» (кн. 4. Гл 6)Определение искусства дано в «Никомаховой этике» в книге главе 4 книги 6: «... искусство... - это некий причастный истинному суждению склад [души], предполагающий творчество, а неискусность в противоположность ему есть склад [души], предполагающий творчество, но причастный ложному суждению» (Аристотель. Никомахова этика / Перев. с древнегреч. Н.В. Брагинской.// Аристотель. Соч.: в 4-х т. Т. 4. М.: Мысль, 1984. С. 80. - Прим. ред.).. Но посмотрим, какое заключение он из этого делает и как соотносится с этим суждение Маккио («Об истории». Кн. 3. Гл. 10). «Возникновение искусства содержит в себе нечто, помимо чувственного: в нём самом уже содержится воспоминание и апробируется множество воспоминаний. Таким образом, составляется картина мира и главные искусства и знания. Поэтому любые сочетания остаются единичными, и только искусство осмысливает их в целом. В этом состоит [деятельность] разума, который превращает историю в искусство. Отсюда становятся ясны и отдельные моменты в рассказывании, чьё происхождение прослеживается в истории». Не является ли такое представление исторической истины, по меньшей мере, нелепым, поскольку здесь утверждается, что истории суждено быть складом отдельных удачно и хитроумно представленных рассказов? Ведь не может стать искусством то, что испробуется в каждом отдельном случае строгим научным методом, собственно и дающим этот конкретный результат. Если его достаточно, то вовсе не нужно приводить совокупность причин: ведь их сопоставление - уже дело искусства [истолкования]? Итак, Маккио отрицает эссенциальность истории во имя собственно рассказывания, и из этих рассказов составляются художественные полотна воспоминаний. То есть, если не ходить вокруг да около, то главное в истории - слово, превращаемое метонимически. Так, пишет он в своей книге «Об истории» (т. 3, гл 13), «в историческое изложение не попадает ничего, привходящего извне, но естественный ход событий, который идет сам по себе, обнаруживает его истинность. Качества событий связываются не только как первостепенные и сохраняются не только как просто осознанные, как отвергаемые, но как изъявляющие свою естественность. Если же они добавляются, то как привходящие, не идущие изнутри. Именно в этом виде они могут быть сообщены как необходимые и выделены как особые части». Что здесь не очевидно, что опровергается в таком представлении истории? Привходящие обстоятельства в истории - как литературное дополнение, возвещающее битву за тот предмет, который может состояться как история, и потому может быть рассказан. Таким образом, не признаётся, что история создаёт отдельные произведения на основе историки как памятники. И таким же образом, то, что в историке говорится, в истории записывается. Но из этого следует уже отмеченное выше: история первая возвещает об особенностях происходящего, а имена в произведениях, составляющих историю, просто переходят из одного в другое. Таким же образом, в любом искусстве и в науке исходное - это движения души, высказанные ею. Вторичнее же - как это трактуется в учениях в соответствии с основными свойствами мышления. Но это не значит, что предмет исторического произведения состоит в литературном запечатлении. Разве не видно, что при этом отвергаются собственно исторические высказывания, приравниваемые к общему литературному изложению? В основах предметности это не умаляет того, что не только совершенство формы содержится в представлении движений душ, но то, что связано с благом человека и передаётся письменно. Поэтому наиболее надёжным в определении истории являются признаки отдельных вещей. Именно это утверждает Бартоломей Кеккерман. Но при этом мне всё же хотелось бы отметить не только целостное происхождение самой природы исторического, но и то, что её сопровождает. Правильно сначала выделить, что представляется основными принципами, а потом подразделить их так, чтобы они отвечали отдельным проявлениям души, могущим быть отнесёнными к истории и быть запечатлёнными в литературных памятниках. И уже при описании отдельных событий историки обращаются к жизнеописаниям как положительному примеру.
Именно это говорит Маккио - что неверно представлять единичное то как вовсе отдельное, то как естественное, относящееся к общему ходу событий, что неприемлемо в суждениях о достойных людях. История запечатлевает то, что осмыслено душою, и в этом случае все подобные замечания будут естественны, поскольку вещи лучше постигаются как единичные, и они сами выявляют себя ещё до того, как о них напишут. Это и есть настоящее историческое выражение, и вовсе не нужно что-либо предпринимать, чтобы решить соотношение единого и частного и проследить историю как цепь метонимий. В происхождении истории всё же заложена субстанциальная основа - продолжим её рассмотрение. Можно обратиться к «Поэтике» Аристотеля, где определено положение истории относительно поэзии: необходимо различить исторические и поэтические высказывания, у первых отдельные случаи всеобщего оборачиваются единичнымиСр.: «9. ... Поэзия философичнее и серьезнее истории, ибо поэзия больше говорит об общем, история - о единичном» (Аристотель. Поэтика / Перев. с древнегреч. М.Л. Гаспарова // Аристотель. Соч.: в 4-х т. Т. 4. С. 655. - Прим. ред.).. Вот его слова: «Поэзия располагает события равномерно. Для истории же важен каждый отдельный случай»Ср.: «23. Относительно же поэзии подражательной и подражающей посредством метра очевидно следующее: сказания о ней следует складывать драматичные - вокруг одного действия, целого и законченного. подобно единому и целому живому существу; и они не должны походить на обычные истории, в которых приходится описывать не единое действие, а единое время и все в нем приключившееся с одним или со многими, хотя бы меж собою это было. лишь случайно. так и в смене времени иногда случается одно за другим без всякой единой цели» (Аристотель. Поэтика. С. 672-673. - Прим. ред.).. То, что поэзия обращается к всеобщему, Аристотель обосновывает следующим образом: поскольку поэты владеют речью в целом, то развёртывание фабулы распределяет имена и обстоятельства так, как будто они сами по себе отдельны и объединяются только поэзией, в истории же кроме того это высказывается в противопоставлениях, которые мыслятся как единичное, или же они выглядят как ошибка в осознании всеобщего. И не будет преувеличением заключить, что история определяется не только осознанием, но и ощущениями. Хорошо известно высказывание Аристотеля (Физика, ч. 1, 48), что разум имеет всеобщий характер, восприятие же индивидуально. Действительно, почему бы не заключить, что восприятие индивидуально, а истолкование всеобще - мало того, эта целостность мыслится как индивидуальная. Итак, почему бы не вообразить себе отдельный разум, столь достойный, что он может представить свою природу как нечто отдельное и тогда он мыслит не отдельностями, но выходит на всеобщий уровень? В этом и заключается сила разума, которая, согласно Аверроэсу, выводит его на божественный уровень и воспринимает не единичное, но целое, мировую гармонию. Значит, суть истории - не в единичном, но в её словесном определении. С другой стороны история как словесность пользуется грамматическим искусством. История представляет единичное, используя уместный в данном случае порядок слов. Искусство выстраивать из отдельных слов нечто последовательное и есть историческое искусство, которое воплощается в методе. Правила искусства господствуют над ним, используя при этом особенности доступного языка. Варрон пишет в кн. 7 своих сочинений: «Имеется два принципиально важных наклонения языка: именительное и условное; первое -- как источник, второе -- как ручей. Первое может лишь назвать имена, которые могут быть изучены, второе включает всё множество превращений. которые могут быть подразделены в данном сочинении. Первостепенно всё же происхождение. Историческое произведение - не то, что непосредственно приходит или прибавляется нами, но то, что продолжает некое исходное, и в этом состоит искусство краткого изложения предпосылок. В силу этого история не просто словоговорение. а изложение происходящего как отдельных моментов. Так же верно, что предметом истории являются отдельные вещи - не в смысле отдельных как индивидуальных, которые непременно должны быть представлены в истории как таковые, но те, которые остались в памяти, чтобы отметить заранее предполагаемый предварительный отсвет. Впрочем, определение истории, обычно приписываемое Дионисию Галикарнасскому, звучит как «...выделение логики заранее данных предложений». Близко к этому необычное определение Энрико СтефаноСтефано Энрико (Анри Этьен) (1531- 1598) -- французский протестант. издатель и переводчик с древнегреческого на латынь., который больше склоняется к аксиоме. Потому для меня нет необходимости критиковать всё и вся, что написано на этот счёт, чтобы ненароком не задеть кого-нибудь напрасно. Подобным образом можно представить исходную материю для истории. Появление ангелов, превращения душ, разного рода кометы, необычные явления, грозы, волшебства и вообще всё необычное среди животных и растений - всё то, что греки называют практикой, обстоятельств в целом - всё это относится к единичному., согласно «Метафизике» Аристотеля (кн. 1, гл. 2) и Никомаховой этике (кн. 2, гл. 7) См., например: Аристотель. Метафизика. Кн. 3, 1 (995Ъ25-996Ъ 15) // Аристотель. Соч.: в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1976. С. 100; Аристотель. Никомахова этика. Кн. 6, 6 (1141Ь 17) // Аристотель. Соч. в 4-х т. Т. 4. С. 180. Ссылки Фоссия здесь не точны. - Прим. ред.. Для правильного описания происходящего надо различать описания, как общественные и частные. Если что-то в историческом целом отвергается, то можно привести чистосердечное свидетельство из области, находящейся вне её, как истины здесь и сейчас, если это действительно значимо и соответствует тем или иным реалиям человеческой жизни, происхождению чего-либо, конкретным правлениям, завоеваниям или религиозным сообществам.