Елецкий государственный университет им. И. А. Бунина
Интеллектуалы и политический дискурс сопротивления (зарисовки русской культуры)
Скиперских Александр Владимирович,
профессор кафедры философии и социальных наук, доктор политических наук, профессор.
Аннотация
В данной статье автор показывает, как в политическом процессе происходит взаимодействие между властью и сопротивлением. Акторы, представляющие сопротивление, постоянно производят политические тексты, свидетельствующие об их альтернативной позиции. Существование субъекта сопротивления в критическом состоянии в отношении действующих институтов власти исторически предопределено, что доказывает активную рефлексию на это со счёт со стороны видных теоретиков политической мысли.
Свободный диалог власти и сопротивления едва ли возможен в каждой отдельно взятой политической системе. В случае тоталитарных и авторитарных режимов данный диалог может быть затруднён. Последствия свободного волеизъявления для субъекта сопротивления могут быть довольно жёсткими.
Автор пытается проанализировать политический дискурс сопротивления на примере советской культуры. Автора интересуют метафоры сопротивления и их политический контекст, представляющийся неизбежным условием и рамкой, ограничивающей творчество того или иного интеллектуала.
В статье будут разобраны некоторые тексты представителей советской культуры, использующих метафоры сопротивления и имевших репутацию возмутителей спокойствия. Подобная позиция интеллектуала порождает санкции репрессивной машины и предопределяет вполне конкретные формы презентации текстов сопротивления и использующихся фигур умолчания. Для убедительности собственной аргументации автор постоянно обращается к наследию представителей неофициальной культуры в СССР.
Ключевые понятия: интеллектуалы, политический дискурс, сопротивление, неофициальная культура, СССР.
INTELLECTUALS AND POLITICAL DISCOURSE OF RESISTANCE (SKETCHES OF RUSSIAN CULTURE)
Abstract
In the article, the author shows how the government and the opposition interact in the political process. Actors representing opposition constantly produce political texts illustrating their alternative views. The existence of the opposition subject in a critical state in regards to the existing institutions of power is historically predetermined, which proves an ac¬tive reflection from prominent theorists of political thought.
A free dialogue of the government and the op-position is hardly possible in every single political system. In the case of totalitarian and authoritarian regimes, this dialogue may be difficult. The conse¬quences of free will for the subject of opposition can be quite severe.
The author analyzes the political discourse of op-position as exemplified by the Soviet culture. The author is interested in the metaphors of opposition and their political context, which seems to be an inevitable condition and framework limiting creativ¬ity of one or another intellectual.
The author studies a number of texts of the Soviet culture representatives, who used metaphors of opposition, and had a reputation of troublemakers. Such position of an intellectual generates sanctions of the repressive machine and predetermines very specific forms of presenting texts of opposition and apophasis. For convincing his own arguments, the author constantly turns to the heritage of the USSR representatives of unofficial culture in.
Власть существует неразрывно с сопротивлением, выступающим её диалектической оппозицией. Сопротивление -- навязчивая тень власти, её страшный сон. Сопротивление исторически присутствует в политическом процессе во всех культурных традициях, вне зависимости от политического времени. В этом заключается сущность сопротивления, равно, как и «необъяснимость бунтующего человека» в попытках противостояния политической машине, отмечаемая у французского политического философа Мишеля Фуко [21, с. 16].
Мотивы радикального экзистенциального жеста человека, определённого ещё одним французским философом Альбером Камю, как человека «говорящего нет», могут быть различными [15, с. 124].
Человек сопротивления представляется оснащённым не только риторически, будучи готовый предъявлять рациональные контраргументы мистическим лжепроро- чествам лояльных интеллектуалов (вспомним врагов «открытого общества» у Карла Поппера). Он оснащён и материально, что позволяет ему драматизировать практики сопротивления, вырастающего, следуя мысли Тэдда Гарра, из «относительной депривации -- расхождения между ценностными экспектациями и ценностными возможностями» [7, с. 51]. интеллектуал политический дискурс сопротивление
Практики сопротивления относятся и к разночинцу, и к интеллектуалу, на котором, как на художнике, изначально лежит ответственность перед обществом, вне зависимости от его симпатий к тому или иному политическому лагерю, что отмечал британский философ Исайя Берлин [4, с. 31--85].
Французский историк Жак ле Гофф определит интеллектуала, как того, «чьим ремеслом станут писательство и преподавание», и кто осуществляет «профессиональную деятельность преподавателя и учёного» [11, с. 8].
В рамках данного текста нам будет близко определение, данное российским политологом Александрой Глуховой. Интеллектуал -- «эразмит», стойко и ревностно защищающий свои ценности и производимые смыслы в условиях несвободы, тот, кто «противостоит искушениям несвободы» [8, с. 6].
Это подходит и для характеристики знаковых фигур русской культуры, к текстам которых нам придётся обратиться в данной статье. В ней мы рассмотрим, какие метафоры сопротивления могут использоваться ими для продвижения собственных текстов в политическом дискурсе. Причастность к политическому дискурсу ярких представителей, как русской, так и советской культуры, очевидна. С помощью дискурс-анализа мы попробуем установить в текстологическом наследии того или иного интеллектуала упоминания о сопротивлении,чтобы определить приёмы их описания, или умолчания. На наш взгляд, здесь, в принципе, даже не имеет большого значения положение конкретного субъекта сопротивления и его координация относительно политического спектра. В представленных ниже примерах можно будет увидеть и вполне лояльные системе тексты. Вместе с тем, как справедливо отмечает французский политический философ Андре Глюксман, есть «множество огней, тлеющих под хрупким гражданским спокойствием» [10, с. 42]. Равно с этим, мы обратим внимание и на тексты интеллектуалов, использующих разнообразные метафоры сопротивления, имевших репутацию возмутителей спокойствия, что в итоге и предопределило их жизненные стратегии (ссылка, эмиграция и т. д.).
Формы сопротивления в интеллектуальной истории всегда отличаются. Правда, в них существует и сходство. Если речь идёт об интеллектуалах, то они всегда говорят или пишут, что значительно сужает оптику выявления их орудий сопротивления. Вместе с тем, это вовсе не означает, что они в своей жизни не держали ничего тяжелее, кроме пера или шариковой ручки.
Страсти по оружию:
от детских грёз --
к реальному действию
Игра в войну -- зачастую одна из самых популярных детских игр. В склонности к ней можно рассмотреть как будущий темперамент, равно, как государственную политику, заинтересованную в популяризации милитаристического дискурса. Имперская рамка только усиливает ощущение необходимости в обращении с оружием. Упоминания об оружии встречаются во многих автобиографических текстах интеллектуалов, которым через некоторое время предстоит испытать превратности политического мира.
Владимир Набоков, вспоминая своё детство, пишет об испытываемой им «майнри- довской грёзе», проявлявшейся в страстном увлечении оружием. Тогда это были лесные поединки на пружинных пистолетах, заряжаемых ветками. В тот самый момент эталоном оружейной эстетики мог считаться «увесистый чёрный браунинг», хранимый отцом в правом верхнем ящике письменного стола. В. Набоков в «Других берегах» называет его «обольстительным предметом» [17]. Именно в ящике письменного стола хранится и браунинг отца Серёжи в «Судьбе барабанщика» Аркадия Гайдара. Оружие будет использовано по назначению, что, в принципе, вписывается в политический дискурс того периода времени. Некоторые авторы, здесь, проводят параллель с ситуацией, в которой оказался Родион Раскольников, с той лишь разницей, что «Раскольников упал в обморок в конторе, когда услышал, как обсуждают убийство старухи. Сережа, узнав, что убил человека, «даже не вздрогнул». Советский мальчик отличается от русского студента: первый был преступником, а второй оказался героем. Никакого раскаяния, лишь облегчение» [9, с. 40].
Мятежным выглядит гимназическое прошлое Михаила Пришвина, увлекавшегося марксистскими идеями. Гимназические годы писателя в Ельце -- «точка кипения» молодого, революционно настроенного юноши, нетерпимого к унижениям и подобострастию господствующего класса. Его отчисляют из Елецкой гимназии за угрозы в адрес ненавистного учителя географии, которым являлся не кто иной, как русский философ Василий Розанов.
В автобиографической «Кащеевой цепи» нам предстают очень энергичные гимназисты, делящиеся друг с другом самым сокровенным:
« -- Ну-ка, посмотри эту штуку, -- сказал Рюрик.
И вынул из кармана настоящий шестизарядный револьвер.
Мало того, он сказал, что отец его -- офицер и дома у них ещё есть три револьвера, четыре охотничьих ружья, три сабли».
Михаил Пришвин «Кащеева цепь» (1924)
Конфликт с отчислением озадачил В. Розанова -- револьвер оказывается необходимым уже самому философу. В. Розанов упоминает об этом в разговоре весной 1899 г. со своей невестой Варварой Бутя- гиной в цикле «Смертное» (1913): «В Ельце кой-что мне грозило, и я между речей сказал ей, что куплю револьвер» [19, с. 54].
Ситуации, когда гимназисты угрожали наставникам на волне увлечения марксизмом в конце XIX в. становятся распространённым явлением. Будущие революционеры требуют уважения, диалога на равных. В Елецкой мужской гимназии тогда уже отмечались практики демонстрации оружия. В январе 1885 г. в гимназии разбиралось дело ученика, принёсшего с собой револьвер и случайным выстрелом ранившего одного из гимназистов [13, с. 80].
Константин Паустовский в «Далёких годах» вспоминает историю исключения с «волчьим билетом» одного гимназиста, давшего пощёчину преподавателю. Классный наставник отказался извиниться перед гимназистом после того, как первым обозвал его болваном. После исключения из гимназии, на следующий день гимназист пришёл в гимназию с браунингом и стал гонять своего обидчика по классу, после чего застрелился [18, с. 78]. Первую киевскую гимназия,
которой вспоминает К. Паустовский, часто посещали влиятельные политики того времени, а несколькими классами выше учился русский анархист Дмитрий Багров, который,сентября 1911 г. с браунингом войдёт в Киевский оперный театр и смертельно ранит Петра Столыпина.
Детское увлечение оружием сквозной нитью проходит и в советской культуре. Политические симпатии авторов при этом являются вполне определяемыми. Таков, например, «Кортик» Анатолия Рыбакова. О появлении револьвера в школе вспоминает Юрий Домбровский в некогда закрытом от широкой общественности «Факультете ненужных вещей».
Школьный «авторитет» Лёвка Шулепников носит с собой заграничный пугач в «Доме на набережной» Юрия Трифонова. Уважение к обладателю пугача значительно усилилось после того, как ему пришлось выстрелом успокоить ребят из класса, попытавшихся унизить его из-за модных кожаных штанов. Почти сакральный факт обладания оружием приводит к тому, что «за возможность стрельнуть готовы отдать целые состояния» [20, с. 361].
Увлечением оружием в советской школе нельзя не рассматривать в политическом контексте. СССР постепенно готовился к войне, иначе, чем можно объяснить наращивание шпиономании в интересах государственной машины, роста престижа военной службы, мобилизационные мероприятия, устройства в парках парашютных вышек и т. д. Всё это служило замечательным фоном собственной военной истории, показательных парадов, а также развитию любых других героических нарративов, фиксирующих подвиги советского человека. Вообще, традиционно, пролетариат ассоциируется с оружием, что моментально передаёт в массы советское плакатное искусство и нарождающаяся кинокультура.
В эстетическом плену оружия
Оружейная эстетика пленяет романтично настроенных гимназистов и студентов, производя самый настоящий фурор и усиливая неформальный статус тех, кто обладает этим сокровенным даром. Вот, почему, обладание оружием позиционируется как нечто сокровенное, выступая объектом волнительной гордости.
Безусловно, не все дети одинаковы в своей оружейной страсти. Образ отцовского стола у В. Набокова, сильно отличается от стола, встретившегося нам уже в автобиографическом тексте Вальтера Беньямина. И если у В. Набокова внимание приковано к отцовскому браунингу, то в фокусе интересов В. Беньямина -- сложная комбинация природных даров, подобранных им во время прогулок -- камушки, каштаны и др. [3]. На контрасте с политическими устремлениями, корни которых уходят в семью (отец В. Набокова -- В. Д. Набоков -- видный представитель конституционных демократов), отличным выглядит другой мир, чуждый насилия. Образ револьвера, бездействующего до поры до времени, сыграл злую шутку с В. Д. Набоковым. В марте 1922 г. он был смертельно ранен в Берлине во время покушения на Павла Милюкова -- лидера партии кадетов во время его лекции в филармонии.
Содержание оружия в русской культуре, как правило, осуществляется с высокой долей почтительности. Пленительным эстетизмом проникнуты сами условия хранения.
В «Идиоте» Ф. Достоевского истощённый Ипполит Терентьев отдаёт Лебедеву ключик от сака, где, якобы, находится его пистолет и заряды, хранимые им с детства. Пусть и пистолет в тот самый момент находится в кармане его пальто, но, всё-таки, Ипполит, кажется, готов лишить сам себя жизни или убить 10 человек.
Будет ещё не лишним вспомнить пистолеты Кириллова в «Бесах», хранимые им с высочайшей тщательностью в ящике пальмового дерева, отделанном красным бархатом. Кириллов испытывает явную нужду, но, при этом, чрезвычайно аккуратен в отношении своих оружейных драгоценностей.
Действительно, человек сопротивления может быть очень заботлив в отношении инструментов реализации собственных субъектных потенций. Так заботливы в отношении узелка с взрывным механизмом герои романа А. Белого «Петербург», замышляющие покушение на вершителя человеческих судеб -- обладателя чёрной лакированной кареты.
Эстетическое любование своей коллекцией может быть приостановлено в момент истины, по мере приближения к решающему выступлению человека сопротивления, будь то самоубийство, либо покушение на жизнь другого. В эссе, посвящённом Кириллову, Альбер Камю воскликнет, что «с его смертью земля будет населена царями и осветится человеческой славой. Выстрел из пистолета станет сигналом последующей революции» [15, с. 84]. В русской истории «щелканье» пистолета Кириллова было невероятно резонансным. От самоубийства до убийства другого -- маленькая дистанция. Русский интеллектуал может не только рассуждать, закрываясь в высокой, зубчатой башне, но и реально действовать.