всесовершенно не укоренится, то никакими мерами богатым нам быть, яко и в прочих землях, невозможно, такождо и славы доброй нам не нажить, понеже все пакости и непостоянство в нас чинятся от неправого суда, от нездравого рассуждения, и от нерассмотрительного правления и от разбоев. Крестьяне, оставя свои домы, бегут от неправды. Древних уставов не изменя, самого правосудия насадить и утвердити невозможно. Неправда в правителях вкоренилась и застарела, от мала до велика все стали быть поползновенны -- овые ко взяткам, овые же боящиеся сильных лиц. И того ради всякие дела государевы не споры, и сыски неправы, и указы не действительны: ибо все правители дворянского чина знатным норовят, а власть имут и дерзновение только над самыми маломочными людьми, а нарочитым дворянам не смеют и слова воспретительного изрещи... Видим мы все, как великий наш Монарх трудит себя, да ничего не успеет; потому что пособников по его желанию немного: он на гору аще и сам-десять тянет, да под гору миллионы тянут, то како дело его споро будет? Колико новых статей издано, а немного в них действа, ибо всех их древностная неправда одолевает. И того ради по-старому: кто кого сможет, тот того и забижает" {Сочинения Ивана Посошкова. Изд. М. Погодиным. М., 1842. С. 87, 89, 95.}.
Таким образом нетерпеливый Посошков находит и энергические меры Петра еще недостаточными, требует еще более реши тельных преобразований. Но такое же нетерпение видно и в сильных средствах, какие употреблял Петр против вековых недугов своего народа, будучи убежденным, что на первых порах его перевоспитания нельзя обойтись без принуждения и повторяя свою любимую поговорку: "Легче всякое новое дело с Богом начать и окончить, нежели старое, испорченное дело починивать" {Пекарский. Ист<ория> Ак<адемии> н<аук>. Т. I. С. XXVIII.}. Свой взгляд на неизбежность принудительных мер великий правитель не раз выражал в письменных актах. Так, он писал однажды тульскому воеводе Ивану Данилову: "хотя что добро и надобно, а новое дело, то наши люди без принуждения не сделают" {Голиков. Т. VIII. С. 193.}. В одном из указов Петра (о введении китового промысла) говорится: "Когда в том старом и заобыклом государстве (т. е. в Голландии) принуждение чинится, то кольми паче у нас надобно принуждение в том, яко у новых людей во всем" {П<олное> с<обрание> з<аконов>. Т. VII. No 4348.}. Особенно же характеристичны слова его в указе об умножении мануфактур в России: "наш народ -- яко дети неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что ясно из всех нынешних дел: не все ли неволею сделано, и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел" {Там же. No 4345. П. 2. -- "Петр иначе не мог смотреть на свой народ как на ребенка, хотя и одаренного разнообразными способностями, но не воспитанного, с великим будущим, но с малым настоящим и прошедшим. Этот взгляд он проводит во всех своих преобразованиях, и целое столетие доказало, до какой степени он был прав" (Афанасьев. Государственное хозяйство при Петре Великом // Совр<еменник>. 1847. No IV. С. 79).}. Здесь высказана побудительная причина многих действий Петра: понимая потребности России, чувствуя свое всемирно-историческое призвание, видя в других странах свои идеалы осуществленными, он не хотел предоставлять неверному будущему исполнение того, что считал нужным и полезным, спешил действовать с лихорадочным нетерпением, знал цену времени и требовал, чтобы другие так же, как сам он, дорожили каждой минутой. Мы сейчас видели, что он в примере понудительных распоряжений приводил Голландию. В то время вообще европейские правительства не стеснялись в выборе средств для приведения в действие своих решений, и деспотическое начало было господствующим характером монархии. Сюда же относятся жестокие пытки и казни, в которых обвиняют Петра. К сказанному прежде об этом можно прибавить, что строгость его происходила скорее от убеждения в ее необходимости, от понятий века и начал тогдашнего законодательства, нежели от наклонности сердца. Уголовные законы в то время везде были более или менее суровы; самым разительным тому примером может служить Римская империя, где в исходе XVIII столетия, при самом человеколюбивом государе, Иосифе II10, еще были в ходу варварские телесные наказания палками, плетьми и розгами {Menzel К. A. Neuere Geschichte der Deutschen. XII Band, 1te Abth. Breslau, 1847. P. 456; Задлер К. Опыт исторического оправдания Петра I. СПб., 1861. С. 17.}. Да и вообще, при суждении о русских нравах в петровское время не надобно забывать, как низок был тогда еще и в Западной Европе уровень общественной нравственности и столь высоко ценимой ныне гуманности. Нет сомнения, что в свойствах незлобивого, смиренного русского народа, особенно сельского люда, было много таких черт, которые бы должны были располагать законодателя к смягчению уголовного кодекса; но дух времени противился тому. Говоря о жестокости наказаний при Петре, надобно согласиться, что в
этом отношении он был вполне сыном своего века. Заметим наконец, что оправданием насильственной гибели целых масс народа при построении Петербурга могла служить в глазах Петра великая государственная цель, которую он в этом деле преследовал. Как искусный полководец иногда предпочитает кровопролитное, но решительное сражение продолжительному изнурению войска, так и Петру единовременное пожертвование множеством людей могло казаться дозволенным для окончательного устранения одного из вековых препятствий, которые Россия до тех пор встречала в своем развитии.
В наше время, при наблюдении господствующих недостатков русского общества, невольно возникает у многих мысль, что преобразования Петра имели чисто внешний характер; что, изменив наружный облик и одежду высших классов, он только отдалил их от народа, дал им один поверхностный лоск образования, одно подобие европейской культуры; учреждением чинов создал только внешнюю приманку для честолюбия, сущности же нравов и обычаев не изменил, истинного образования не дал.
Вникнув в эти обвинения, на первый взгляд справедливые, мы увидим, что говорящие так требуют от Петра невозможного: они упускают из виду ограниченность сил человека, еще умаляемых краткостью его жизни. Если бы Петр жил десятилетиями двумя или хотя одним более, то, конечно, и плоды его деятельности были гораздо значительнее. Но жизнь его пресеклась именно тогда, когда он мог наконец среди мира всецело посвятить себя заботам о внутреннем благоустройстве своей державы. В делах Петра можно смотреть только на его цели и на средства, им употребленные; последствия зависели много от его преемников, от множества внешних обстоятельств и внутренних причин, действовавших в народе и обществе при дальнейшем развитии событий и мер правительства. Не все предначертания Петра исполнялись; нередко делалось совершенно противоположное. Приведу пример, по-видимому, маловажный, но в самом дел не лишенный значения: Петр не любил французов и не оказывал никакого предпочтения французскому языку {"Надобными языками для России почитал он голландской и немецкой, а с французами, говорил он, не имеем мы дела" (Нартов. Анекд. 104). О его нерасположении к Франции см. также: Соловьев. Т. XV. С. 72, 75. -- Разумеется, впрочем, что Петр не безусловно отвергал пользу французского языка: в Голландии в 1703 году "русские робята", по донесению Матвеева, учились по-голландски и по-французски (Там же. С. 61).}; а между тем мы знаем, какое влияние нравы и язык этого народа стали приобретать в русском воспитании и общественной жизни лет через двадцать после смерти Петра, при его дочери, и как это влияние до последнего времени все усиливалось, все более и более отчуждая русских от своего собственного, народного. Петр Великий указал своей стране цель и путь; потомству предлежала задача уметь пользоваться указанием. Дело воспитания всегда начинается заимствованиями, усвоением наружных приемов; лишь мало-помалу образование становится самостоятельнее, далее и глубже пускает корни. Внешние приманки честолюбию могут быть отменены, когда сделаются ненужными; но Петр знал людей, когда установлял табель о рангах. Притом она служила к проведению начала, прямо противоположного местничеству, которого остатки еще держались в понятиях о службе; в табели о рангах некоторые иностранные историки видят самое либеральное учреждение, так как она всем, независимо от их происхождения, открыла путь к достижению одною личной заслугой высших служебных успехов {В разборе известного сочинения Кюстина11 о России покойный Лабенский12, опровергая некоторые упреки Петру Великому и говоря о постепенном распространении образования в народе, употребляет довольно удачное сравнение: видели ли вы, говорит он, как иногда вино, налитое в стакан воды, сначала держится на ее поверхности и только легкими струйками спускается вниз; но мало-помалу оно более и более проникает собою воду и наконец всю ее окрашивает своим цветом (Ein Wort liber Marquis von Custine's Russland im Jahre 1839. Aus dem Franz. Berlin, 1844. S. 27. Подлинного разбора не удалось мне видеть).
Относительно табели о рангах см., напр<имер>, мнение Шлессере (История - XVIII ст. Т. 1. С. 169).}. Не внешние различия в облике и одежде отдалили высшие классы от народа: взаимное отчуждение произошло от других, более глубоких причин, и главною из них было крепостное состояние, к облегчению которого Преобразователь уже придумывал меры {В январе 1719 г. издан наказ воеводам, в котором между прочим говорится: "Понеже есть непотребные люди, которые своим деревням сами безпутные разорители суть, что ради пьянства или инаго какого непостоянная жития вотчины свои не токмо не улучшают, но разоряют, налагая на крестьян веяния несносные тягости, бьют их, мучат, отчего крестьяне, покинув тягла свои, бегают, и
происходит отсюда пустота, а в государевых податях умножается доимка, того ради воеводе и земским комиссарам смотреть накрепко и до такого раззорения не допускать" и т. д. (П<олное> с<обрание> з<аконов>. Т. V. No 3294. П. 31). В апреле 1721 г. был издан именной указ: "Обычай был в России, который и ныне есть, что крестьян и деловых и дворовых людей мелкое шляхетво продает врознь, кто похочет купить, как скотов, чего во всем свете не водится, а наипаче от семей, от отца или от матери дочь или сына помещик продает, отчего не малый вопль бывает: и его царское величество указал оную продажу людям пресечь, а ежели невозможно того будет вовсе пресечь, то б хотя по нужде и продавали целыми фамилиями или семьями, а не порознь" (Там же. No 3770). К числу мер Петра Великого, имевших целью облегчение участи крепостных, относилось и учреждение в 1714 году майората, "хотя, замечает г. Соловьев, по хозяйственным условиям цель не могла быть здесь достигнута" (Т. XVI. С. 225). В указе о майорате изложены следующие причины этого нововведения: 1) большая исправность в платеже податей и улучшение быта крестьян; 2) фамилии не будут упадать, но в своей ясности непоколебимы через славные и великие дома, и 3) прочие сыновья не будут праздны, ибо принуждены будут хлеба искать службою, учением, торгами и прочим (Там же. С. 199). Ср.: П<олное> с<обрание> з<аконов>. Т.
V.No 2789.}.
Вкакой бы сфере деятельности мы ни стали наблюдать Петра, везде он нам явится ищущим истинной, существенной пользы; собственный его быт, привычки, вся его личность лучше всего могут удостоверить нас, что он во всем постоянно и серьезно стремился не к поверхностноблестящему, а к действительно-важному. Особенно видно это в той области народной жизни, на которую в последние годы царствования Петра преимущественно было обращено его внимание. Я разумею народную нравственность. Понимая, что она зиждется на религиозном образовании, на понятиях и верованиях народа, он посвятил все свои усилия, всю свою энергию этим основам духовного развития, опираясь в том на своего просвещеннейшего сотрудника, Феофана Прокоповича.
Памятником их совокупных усилий в этом деле является знаменитый "Духовный Регламент", составленный Феофаном по мыслям Петра, труд, достойный изучения в самом отдаленном потомстве, показывающий, как высоко над своим веком стояли и Государь, и святитель по своим понятиям. Известно, что это узаконение издано по поводу учреждения Синода {В руках моих был экземпляр издания "Духовного Регламента", напечатанного гражданской печатью "в санктпитербургской типографии" 1721, сентября 16 (в лист).}. Поэтому в книге прежде всего подробно объясняется значение этой меры. Главною причиною откровенно представлена опасность двудержавия при патриаршестве: простой народ не понимает различия между высшей духовной и светской властью, и, поражаясь великой честью верховного пастыря, считает его равносильным монарху или даже ставит выше; таким заблуждением могут воспользоваться властолюбивые духовные или другие коварные люди в случае столкновения между обеими властями. А что будет, если и сам пастырь захочет обратить себе в пользу такое мнение о своем сане? {Духовный Регламент. С. 4.}
Все остальное содержание Регламента направлено к искоренению суеверий, ложных понятий и вредных обычаев, к образованию народа учением, проповедью, возбуждением к труду и добрым примером. После объяснения цели учреждения Синода рассматриваются дела, ему подлежащие, и именно сперва дела общие всем, как духовным, так и мирянам, как высокопоставленным лицам, так и простолюдинам. Здесь указываются разного рода заблуждения, напр<имер> ложновымышленные истории о святых, либо противные православному учению, либо бездельные, смеха достойные повести, которым простой народ, однако же верит, когда он "не может между десным и шуим рассуждать, но что-либо видит в книге написанное, того крепко и упрямо держится" {Там же. С. 7.}. Тут затронуты также нелепые поверья и обычаи, напр., празднование каждой пятницы или предание Киево-Печерского монастыря, что погребенный там человек, хотя бы он и без покаяния умер, непременно будет спасен.
Далее рассуждается об обязанностях духовенства поучать народ словом Божиим. В Регламенте рассеяны многие черты, показывающие низкую степень образования тогдашних духовных. Они по грубости нравов мало отличались от народа: публично предавались пьянству, являясь нетрезвыми даже в храмах, участвовали в кулачных боях и проч. {Д<уховный> Р<егламент>. Приб. 6. П. 26. -- В этом отношении свидетельство Регламента согласно с вышеупомянутым отзывом Пуффендорфа
(см. здесь прим. 46), в котором, между прочим, говорится: "Самые священницы (в России) толико суть грубы и всякаго учения не причастны, яко токмо прочитывати едину и вторую Божественнаго писания главу или толкование евангельское умеют, больше же ничтоже знают".} Не всякий даже епископ был в состоянии сочинить слово, которое обязан был произносить во время объезда епархии, и потому на такие случаи предписывалось приготовить слово в Синоде для прочтения епископом в посещаемых им церквах {Там же. С. 19.}. Но в "Регламенте" выражена надежда, что "в России, помощию Божиею, скоро и от духовного чина грубость отпадет" {Там же. С. 5.}. Так как, при многочисленности православного люда, недостает священников, которые бы могли наизусть проповедовать "догматы и законы Священного Писания", то признано необходимым издать небольшие общепонятные книжки. Они должны содержать все нужное к народному наставлению и по частям читаться в церкви. Их нужно три: 1-я, о главнейших спасительных догматах веры и заповедях; 2-я, об особенных всякого сословия обязанностях; 3-я будет состоять из собрания проповедей. Книги были и прежде, говорится в "Духовном Регламенте", но они писаны на еллинском языке, а славянский перевод их стал темен, и его с трудом разумеют далее люди обученные, а "простым невежам он и вовсе непостижим". Поэтому новые книжки будут написаны просторечием {Там же. С. 9; С. 20. П. 8.}. Мысль эта была отчасти уже исполнена перед появлением Per ламента: в 1720 году Феофан напечатал букварь с молитвенником под заглавием: "Первое учение отрокам", которое и было потом употребляемо при преподавании грамоты не только духовным, но и мирянам. Остальные книжки не были изданы при Петре. За год до своей смерти он собственноручной запиской напоминал Синоду о необходимости сделать, т. е. издать, "краткие поучения людям", между прочим, и катехизис {Пекарский. Т. I. С. 178.}.
Епископам Духовный Регламент вменяет в обязанность иметь при архиерейских домах школы для священнических детей, и только обученные в этих школах могут быть допускаемы к священству; за поставление же в священники и в монахи необученного епископ подвергается наказанию {Д<уховный> Р<егламент>. С. 13. Прим. 1.}. При правилах о новых училищах помещена любопытная апология учения, где, между прочим, отрицается, чтобы от него могли происходить ереси: когда врач опоит отравою, нельзя винить в том врачебную науку; а когда "ученый солдат хитро и сильно разбивает, того виновно есть учение воинское". В доказательство пользы образования приводятся примеры из истории. Учение доброе и основательное названо корнем и семенем и основанием всякой пользы как отечества, так и церкви. Дурное, мечтательное учение порождает только высокомерие: вкусившие его бывают глупее неученых, считают себя всезнающими, не хотят более ни читать книг, ни учиться, тогда как, напротив, "прямым учением просвещенный человек никогда сытости не имеет в познании своем, но не перестает никогда же учитися, хотя бы он и Мафусаилов век пережил". К характеристике "неосновательных мудрецов" прибавлены еще следующие черты: они подобострастны перед властями, ненавидят равных, завидуют истинно образованным, которых при всяком случае готовы обнесть, склонны к возмущению и проч. {Там же. С. 22--24.}
Кроме училищ при архиерейских домах, предположено учредить духовную академию, в которой могут учиться и дети мирян, я при Академии -- семинарию. После подробного изложения правил об обучении и испытаниях в этих заведениях следуют правила о проповеди, касающиеся не только самой сущности Дела, но также наружных приемов на кафедре и поведения проповедника вне церкви: ему предписывается простота, смиренномудрие, запрещается мстить противникам своими резкими выходами и намеками в проповедях, хвалиться в обществе своими успехами и т. и. {Там же. С. 33--34.}
В начертании обязанностей духовных начальников особенного внимания заслуживает наставление о правильном вспоможении нищим: "Многие бездельники при совершенном здравии за леность свою пускаются на прошение милостыни и по миру ходят бесстудно и иные же в богадельни вселяются посулами у старость, что есть богопротивное и всему отечеству вредное: от сего скудость и дорог бывает хлеб". Законодатель напоминает, сколько тысяч в России таких тунеядцев, которые нахальством и лукавым смирением чужие труды поедают, получая подаяние в ущерб истинно нуждающимся. Яркими красками описывается вред, наносимый обществу этими порочными людьми, из которых многие делаются разбойниками, зажигателями, возмутителями, другие искажают своих младенцев, чтобы обмануть милосердие {Там же. С. 42--43.}. Против подобных нищих-бродяг Петр еще в начале столетия (1705) издал строгий закон, повелевающий ловить их, отбирать деньги, а самих приводить в Монастырский приказ для наказания, равно как и тех, которые будут подавать им милостыню: кто хочет помогать нищим, пусть дает в богадельни
{Еще ранее, в 1691 г. (П<олное> с<обрание> з<аконов>. Т. III. No 1424) был издан закон против нищих обманщиков.}. Теперь Синоду вменено в обязанность озаботиться о средствах к искоренению этого зла.
КДуховному Регламенту присоединено изданное несколько позднее прибавление о духовенстве
имонашестве. Здесь частию развиты подробнее прежние правила, частию включены новые. Так, напр., предписано испытывать ставленников и не определять тех из них, которые окажутся ханжами, лицемерами или суеверами, рассказывающими сны и видения. Чтобы священник знал, как в разных случаях исполнять свои обязанности, должны быть написаны на каждый случай особые статьи, которые бы он мог говорить наизусть или по книжке читать больному, умирающему, ведомому на казнь и проч. Такие наставления признаны нужными, "покамест подаст Бог увидеть в России совершенное учение" {Д<уховный> Р<егламент>. Приб. 2.}. В то же время запрещено приглашать священников на дом для службы, и всякое вымогательство, с их стороны, высокой платы за требы объявлено противозаконным {Там же. С. 43. П. 13. Приб.; С. 4. П. 19. -- Подобные вымогательства нередко встречаются еще и в наше время (см.: С<анкт- >П<етер>б<ургские> вед<омости>. 1872. No 95).}.
Особенно важны приложенные к Регламенту постановления о монашестве. Давно уже Петр Великий старался ограничить как число монастырей и монахов, так и вкравшиеся в монастырскую жизнь злоупотребления, предмет общих жалоб. Преобразования в этом смысле начались с учреждения монастырского приказа в 1701 году. Вскоре запрещено было постригать кого бы ни было без царского указа; для лучшего исполнения иноческого обета отобраны у монашествующих вотчины и угодья; взамен того каждому монаху назначено вознаграждение частью деньгами, частью в натуре {Соловьев. Т. XV. С. 121.}. С изданием Духовного Регламента определен возраст, ранее которого нельзя постригаться: для мужчин -- 30 лет, для женщин -- 50; служащие, военные люди вовсе не допускаются к монашескому житию и т. д. Всякому пострижению должен предшествовать трехлетний искус или послушничество. Настоятели не должны позволять монахам оставаться праздными" но всегда занимают их каким-нибудь делом. При этом замечено, что хорошо бы завести в монастырях ремесла, напр., столярное и иконописное. По всем обителям определено учить иноков чтению и объяснять им Священное Писание; вообще установлены правила для честного монашеского жития {Д<уховный> Р<егламент>. Приб. C. 11.}. Впоследствии предписано, чтоб число вновь принимаемых не превышало числа выбывающих и чтоб отставные солдаты в этом случае были предпочитаемы всякому другому.
Заботы об очищении религиозных понятий и о преобразовании монастырей занимали Петра и после издания Духовного Регламента, в остальные годы его жизни, особенно после возвращения из персидского похода. В народе было распространено лицемерие и ханжество. Петр давно намеревался издать обличительную книгу против ханжей, и, наконец, сам составил для такого сочинения программу, в которой, указав порознь грехи против каждой заповеди, вывел заключение, что всеми ими вместе осуждается и лицемерие, хотя оно ни в одной из них не названо по имени: "сей грех все вышеописанные в себе содержит", говорит Петр и развивает эту мысль в применении к каждой заповеди. По этой программе Феофан написал задуманную государем книгу о блаженствах, которая и была напечатана {Чистович. Феоф<ан> Проп<оведник>. С. 125.}. Замечательно, что ненависть к ханжам проявидась уже в шестнадцатилетнем Петре: видя при дворе своей невестки, царицы Прасковьи Федоровны, юродивых и пустосвятов, которым оказывали Уважение как святым и пророкам, молодой царь назвал этот Двор госпиталем уродов и лицемеров. Во всю жизнь он любил разоблачать обманы, подлоги и ложные чудеса, которым корыстолюбивые святоши старались выманивать деньги у легковерных {Голиков. Т. XV. Ан. 2227.}.
Кмонашеству Петр относился все более и более неблагосклонно: в особой записке, рассмотрев происхождение его и значение, он заметил, что монахи большею частию тунеядцы и корень всему злу праздность. "Прилежат ли же разумению Божественного писания и учения? Всячески нет. А что говорят: молятся, то и все молятся, и сию отговорку отвергает Василий святой {Соловьев, Т. XVIII. С. 204.}. Что же прибыль обществу от сего? Воистину токмо старая пословица: ни Богу, ни людям, понеже большая часть бегут от податей и от лености, дабы даром хлеб есть" {Чистович. С. 142, 574.}. Поэтому монастырям поставлялась на будущее двоякая общеполезная цель: исполнять человеколюбивые обязанности и замещать из среды братии церковные должности. Ровно за год до своей кончины Петр подписал указ, составленный им по этой мысли при участии Феофана: тут монастырям дается, между прочим, назначение пристанищ для подкидываемых младенцев, для