думать о внешних удобствах или пышности. Даже в последние годы жизни у него не было своего цуга: обыкновенно он ездил в простой одноколке парой, а для торжественных выездов занимал экипаж с лошадьми у одного из своих вельмож {Дневник камер-юнкера Берхгольца. М. 1860. Т. II. С. 177.}. И, несмотря на всю умеренность своего образа жизни, он почти всегда испытывал нужду. Такую же бережливость старался он ввести и в общественную жизнь, о чем свидетельствует не один изданный им указ об ограничении роскоши {Соловьев. Т. XIV. С. 311; Т. XVI. С. 220, 224.}.
Приходя к общему заключению о личности Петра, изображение которой, впрочем, далеко не исчерпано мною, мы должны согласиться, что он, отражая в себе некоторые темные стороны своего времени, вообще стоял однако же неизмеримо выше его по своим понятиям и взглядам: многие идеи, только в наш век проникающие в общее сознание, уже занимали и руководили Петра в его деятельности и законодательстве. Самою выдающеюся чертою духовной природы Петра было его правдолюбие, его ненависть ко всякой лжи. После посещения английского парламента он, по свидетельству Нартова, невольно заметил: "Весело слышать, когда сыны отечества королю говорят явно правду; сему-то у англичан учиться должно" {Нартов. Анекд. 6.}. Известно, как сам он всегда требовал правды от своих подданных, как охотно прощал всякую вину за откровенное в ней сознание. Глубокое уважение к истинному достоинству и заслуге, к сущности всякого дела, к знанию и труду, строгое правосудие, разумное и спокойное мужество, непоколебимая твердость, решительность и вместе с тем удивительная скромность украшали его так же, как, с другой стороны, безрассудная отвага и страсть к завоеваниям были ему чужды; природа щедро наделила его дарами, нужными герою-просветителю в борьбе за умственные и нравственные успехи человечества. Уже тотчас по вступлении на престол он является во всеоружии своего гения и могущества и приступает к преобразованиям с ясным пониманием потребностей народа, но разумеется, что полнейшего и самого блестящего развития творческая его деятельность достигает только в последние годы его жизни, когда опытность придает силы его духу и внешняя безопасность государства окончательно утверждена.
Необходимость, неизбежность коренной реформы русского быта истекала из самых его условий; государство не могло оставаться в прежнем положении, должно было или сделаться жертвою сильных соседей, или выйти на новый путь развития. Тогда-то таинственный дух жизни вызвал в лице Петра неожиданное орудие обновления России. Нынешнее торжество ее служит громким всенародным протестом против односторонних обвинений великого дятеля в человеческих слабостях и в ошибках при избрании средств к достижению преобразовательных целей. Тем не менее, говоря о его заслугах, нельзя не коснуться этих упреков. Некоторые из них произносились уже его современниками, особенно иностранцами и теми из русских, которые не могли примириться с новизнами. Упреки доходили до него самого и вызывали его оправдания {Нартов. Анекд. 26, 121.}. Смерть Преобразователя, невольное сознание его превосходства ввиду совершавшихся событий надолго сомкнули уста порицателей. Все суждения о нем слились в один голос общего удивления и почитания. Историки, ораторы, стихотворцы уподобляли его божеству. Ломоносов в стенах Академии Наук был красноречивым истолкователем благоговения потомства к Родителю Елисаветы {Похвальное слово его было произнесено 16 апр. 1755 г. См.: Соч. Ломоносова, изд. Смирд. Т. 1. С. 579.}. Но к концу прошлого столетия все это безмерное обожание, крайности, к каким привело злоупотребление некоторыми из петровских идей, наконец начавшее пробуждаться в немногих умах национальное самосознание возбудили сомнения в безусловном величии Петра. Стали отыскивать недостатки в его свойствах и деятельности. Еще в 1770-х годах княгиня Дашкова2, находясь в Вене на обеде у знаменитого министра Кауница3 и слыша похвалы его Петру Великому, разразилась длинною филиппикой против знаменитого государя: она доказывала, что в России издревле процветала любовь к искусствам и были историки, оставившие целые груды рукописей, что и без Петра могущественная, богатая держава привлекла бы к себе внимание Европы и т. д. {Memoirs of the princess Daschkaw. Т. II. P. 258.}
Позднее Болтин указывал, между прочим, на вред, произведенный при Петре отправлением дворян в путешествия по чужим краям, откуда большая часть посланных "возвратились не просвещеннее, не умнее, но порочнее и смешнее, нежели были". Впрочем, Болтин, вообще сочувствуя мудрым мерам Преобразователя, прибавлял: "Тогда познал Петр Великий, что надобно начать хорошим воспитанием, а кончить путешествием, чтобы видеть желанный плод" {Примечания на историю г. Леклерка. Т. II. С. 223.}.
Подобные укоризны продолжались и в нынешнем столетии. Самым строгим судьею Петра сделался тот самый Карамзин, который в молодости усердно защищал его. "Все народное ничто
пред человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских, а что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды человеческой, то мое, ибо я человек". Так говорил Карамзин в "Письмах русского путешественника" {Соч. Карамзина, изд. Смирд. Т. II. С. 515.}; в "Записке о древней и новой России" же, хваля многие свойства и законы Петра, он резко укорял его за введение иностранных обычаев, приписывал ему презрение к народным особенностям, осуждал отмену в высших классах русской одежды, пищи, бороды, порицал учреждение Сената вместо древней Думы, -- коллегий вместо приказов, -- министров, канцлеров, президентов вместо бояр, -- генералов, капитанов, лейтенантов вместо воевод, сотников, пятидесятников. Далее Карамзину казалось вредным для нравов, что в соединении обоих полов европейская вольность заступила место азиатского принуждения; он жалел, что русские утратили свое гражданское достоинство вместе с уверенностью, что святая Русь -- первое государство в мире, обвинял Петра за жестокость и ужасы самовластия, за унижение духовенства, подчинение церкви мирской власти, наконец, за основание столицы в суровом климате, на болотистой почве. Далее, однако ж, в той же записке, Карамзин, желая унизить современные ему реформы, превозносит идею русского Сената и невольно впадает
впротиворечие с самим собою {О древней и новой России. М., 1871. С. 2250--2258, 2283--2284.}. Такие же нарекания Петру повторялись и в наше время. Не вдаваясь в подробности спорных
вопросов, остановлюсь только на двух главных обвинительных пунктах, к которым примыкают все остальные. Говорят: 1) что он вытеснял русские обычаи иностранными, предпочитал иноземцев русским людям; 2) что он в своих преобразованиях употреблял насилие, принуждение
ислишком крутые меры.
Против первого обвинения позволю себе напомнить, что народные обычаи бывают двоякие:
одни касаются сущности быта, другие составляют только внешние его принадлежности. К числу первых относились у русских: затворничество женщин, браки без согласия обеих сторон {Затворничество женщины было, конечно, следствием грубости нравов, при которой она не могла быть безопасною от оскорблений всякого рода. Еще в 1702 г. последовало распоряжение, чтобы браки никогда не заключались без обоюдного согласия вступающих в супружество.}, правеж, продажа крестьян порознь без земли и пр. Кто в наши дни решится упрекнуть Петра за отмену или попытки к отмене этих варварских порядков? К другому разряду обычаев принадлежат борода и одежда, обратившие на себя гонения Петра. Здесь надобно припомнить, что еще до него были при московском дворе люди, начавшие брить бороду и одеваться по-европейски. Брат его Федор Алексеевич уже ввел между своими царедворцами польское платье. Еще при Годунове русские стали знакомиться с Западом и подражать в наружности иностранцам. Это не могло не возбудить негодования в упорных приверженцах старины. Мало-помалу "борода, по словам С. М. Соловьева, стала знаменем в борьбе двух сторон, и понятно, что когда победит сторона нового, то первым ее делом будет низложить враждебное знамя" {Соловьев. Т. XIV. С. 277.}. Что касается до одежды, то достаточно указать, что длинное платье, исконное отличие жителей Востока, соответствует сродной им линии и мешает движению, работе. "Что делает обыкновенно человек в длинном платье, когда он начинает работать?" -- спрашивает г. Соловьев и отвечает: "Он подбирает полы своего платья... Таким образом и русский человек, вступая на поприще европейской деятельности, естественно, должен был одеться в европейское платье, ибо вопрос и состоял только в том: к семье каких народов принадлежать, -- европейских или азиатских? -- и соответственно носить в одежде и знамение этой семьи" {Там же. Т. XV. С. 137.}.
Другою важною причиною, руководившею в этом деле Петра, было его желание привлечь в Россию иностранцев. Он предвидел, что при сохранении прежней одежды они продолжали бы чуждаться русских, и захотел уничтожить внешнюю помеху к сближению. Русские, с своей стороны, считая одних себя истинными христианами, а другие народы чуть не язычниками, в гордом самомнении презирали иноземцев, смотрели на них как на поганых, считали за грех иметь с ними сношения, а тем более перенимать у них что-нибудь {Забелин. "Опыты" и пр.; Русская личность и пр.; Общество накануне петровской реформы. С. 96 и др.; Щербатов. С. 10 и др.}; и это заставило Петра принять крутые меры, чтобы преодолеть старинное предубеждение. Забота о сближении России с Западом не была новостью: эта мысль более или менее занимала всех предшественников Петра, начиная с Ивана III: все они вызывали иностранных рудокопов, ремесленников, художников, наконец, образовали целые полки солдатские и рейтарские с иноземными офицерами. Иван Грозный старался овладеть левонским берегом Балтийского моря, вопрос о праве собственности на Неву возник с XIV столетия. Путь для преобразований был ясно
намечен: недоставало только гигантской воли и могучей руки для их совершения. Мысль о народностях тогда еще нигде не пробуждалась: удивительно ли, что Петр, желая образовать свой народ, не думал оскорблять его заимствованием иностранных обычаев и вызовом чужеземцев? В этом он побуждался одним желанием пользы, одними экономическими и политическими видами и следовал естественному историческому закону. "Как водится у других?" -- вот простейший вседневный вопрос человеческой жизни; его задавали себе с незапамятных времен, повторяют теперь и вечно повторять будут. Естественно было, что народы скудного, запоздалого в образовании Севера, пока не стали на ноги, с ученическим доверием обращались в своих сомнениях к более опытному и сведущему Западу, который, кроме того, и своею более богатою природою, и более развитою общественностью всегда радужными красками рисуется в воображении северянина. Закон преемственности образования проходит чрез всю всемирную историю. В Грецию египетские и финикийские переселенцы занесли древневосточное образование; греческая культура разлилась по обширному римскому миру, который, наконец, охватил и северо-запад Европы; позднее греко-римское образование простерлось по Германии, еще позднее по Скандинавии. На славянский Восток, долго остававшийся в стороне от этого влияния, начатки образования сперва проникли из Византии, потом стали проникать и с Запада. Ближайшие к остальной Европе Польша и Малороссия по своему положению ранее других стран, составляющих нынешнюю Россию, сделались причастны к общеевропейской науке и послужили Москве первым источником этой науки. Из Киева с середины XVII века начинается переселение литературно образованных духовных в Москву, начинается прививка западноевропейских познаний, понятий и слов к дикому еще дереву великорусской жизни. Между тем туда же, в Москву, еще с XVI столетия идет другая колонизация: под стенами царской столицы со времен Ивана Грозного {Карамзин. И<стория> Г<осударства> Р<оссийского>. Т. IX. С. 261 (изд. Эйнерл.).} образуется и быстро растет Немецкая слобода, где селятся иноземные мастера, техники, инженеры, врачи, торговые и военные люди. Но до Петра русские держались далеко от Немецкой слободы, в которой побывать считалось даже грехом.
Петр, вопреки предрассудку, начинает посещать слободу, находит в ней новые умственные наслаждения и обильный источник заманчивых познаний в беседе с людьми живыми, свежими, образованными, знакомыми с политическим состоянием Европы {Posselt M. Franz Lefort & с, St. Peterburg, 1865. и разбор этого сочинения В. Бауером (Ж<урнал> М<инистерства> Н<ародного> П<росвещения>. 1867. No 1).}. Без этой колонии у Петра не было бы ни Тиммермана, ни Гордона4, ни Лефорта, которые явились в Россию на призыв Алексея Михайловича. Но ни малороссийские переселенцы, ни Немецкая слобода не удовлетворяют Петра. Он хочет черпать свет у самого источника, хочет усилить в России европейскую колонизацию, чтобы привлечь в отечество западную науку, промышленность, торговлю. Обвинять Петра за выбор этого естественного пути к обновлению своей страны, сожалеть, что он не предпочел, сложа руки, терпеливо предоставить русских медленному ходу саморазвития, не значит ли покидать почву действительности и истории? В нынешнем человечестве есть только две совершенно независимо одна от другой развившиеся цивилизации: греко-римская и китайская. Те, которые желали бы еще третьей, исключительно русской, цивилизации, забывают и попытки предшественников Петра, и географическое положение России: с одной стороны, по континентальной массивности земли, по обширности ее пространств и по малому прикосновению к морю, физические условия ее неблагоприятны для саморазвития народа; с другой стороны, по отсутствию естественных преград между ею и Западом, по своему положению на открыли, хотя и отдаленной равнине Россия как бы предназначена была самою природой к дружному единению с остальной Европою, которой географическое очертание несравненно выгоднее для успехов просвещения. Согласно с этим указанием природы поступил и Петр, сокрушив китайскую стену, воздвигнутую вековыми предрассудками против сношений с Западной Европою. Была еще политическая преграда -- вражда и зависть соседей, отделявших Россию от моря и старавшихся не допускать к ней просвещения: Петр уничтожил эту преграду завоеванием Ингерманландии и Ливонии. Приглашая к себе иностранцев, посылая своих в чужие края, он только стремился к тому, что ныне достигается пароходами, железными дорогами, телеграфами, этими могучими рычагами плодотворного обмена мыслей, обычаев и жизненных потребностей.
Не иностранцы сами по себе были нужны Петру; ему нужны были наука, искусство, фабрики, торговля. Иностранцы служили ему только орудием его планов, учителями русских. В позднейшее время своего царствования он давал иностранцам только второстепенные места в службе, высшие
же должности предоставлял своим соотечественникам: так в президенты коллегий назначал он русских, иноземцы получали только звание вице-президентов; чин 1-го класса также не был доступен иностранцам {Пекарский. Т. I. С. 303.}. По этой же причине в шведскую войну, поставив двух фельдмаршалов, Меншикова и Огильви, Петр кончил тем, что устранил последнего. В этом отношении он не уступал внушениям некоторых пришельцев, напр<имер> Паткуля, который желал, чтобы в военном и дипломатическом деле немцы совершенно вытеснили неспособных, по его мнению, русских. Петр, напротив, возлагал на своих единоземцев великие надежды в будущем и при всех случаях подготовлял им возможность заменить со временем своих учителей как в практической деятельности, так и в науке. Обманувших свое доверие иностранцев он не щадил, так же, как и своих; в пример тому может быть приведен давно находившийся в русской службе Виниус, которого он долго отличал, но удалил от дел, как скоро убедился в его недобросовестности {Соловьев. Т. XV. С. 194; Т. XIV. С. 356; Т. XVI. С. 33, 19.}. Нельзя подвергать Петра ответственности за первенствующую роль, какую вскоре после него играли иностранцы, пользуясь слабостью правительства и употребляя во зло свое положение. По всему видно, что он считал вызов их только временною мерою.
В стихе Пушкина о Петре: "не презирал страны родной" заключается глубоко справедливая мысль. При всем своем видимом пристрастии к иноземцам он оставался вполне русским человеком не только по своей восторженной любви к России, по вере в ее судьбу и в способности русского народа к самоусовершенствованию, но и по своим вкусам и характеру. В народном быту он преследовал только то, что противоречило его просветительным целям, но не касался безвредных обычаев, которые и сам любил соблюдать. При взятии Риги Петр, обратив внимание на университет, находившийся в Пернау, выразил намерение посылать туда для обучения молодых людей из своего государства и учредить в высокой школе особого профессора, который бы мог обучать славянскому (т. е. русскому литературному) языку и ввести его туда {Соловьев. Т. XVI. С. 49.}.
Перейдем к обвинению Петра в слишком крутых и насильственных мерах. И оно значительно ослабеет, как только мы беспристрастно взглянем, с одной стороны, на общий дух времени, на общую суровость, еще проникавшую тогда законодательства и систему правительственной деятельности во всей Европе, с другой стороны -- на умственное и нравственное состояние тогдашней России. Строгое порицание действий Петра часто происходило от недостаточного знакомства с средою, его окружавшею, со всеми подробностями его распоряжений и поводов, которые их вызывали. История его царствования была мало разработана. Только теперь, когда открыта масса новых документов, когда мы имеем уже основанное на актах изображение времени Петра в трудах Соловьева и отчасти Устрялова5 и во множестве монографий, возможно более сознательное и справедливое отношение к делу.
Чтобы в двух словах очертить быт русского народа до Петра, довольно сказать, что в нем не было ни семьи, в истинном ее значении, ни школы. Возможна ли семья без женщины, а в русской семье женщина была рабой и затворницей. Большинство русских людей, не получив никакого образования, переходило в деятельную жизнь почти прямо из детской, в полном умственном и нравственном несовершеннолетии; не все даже бояре умели читать. Высшие сословия вообще мало отличались от низших, учить было некому: иностранцев убегали как иноверцев; все от них исходившее считалось богопротивным. Книг почти не было; а те, которые читались, не могли доставлять ни большой пользы, ни особенного развлечения. Невежество, праздность, пороки порождали разбои и убийства, так что в самой столице не было полной безопасности. Богатый и сильный притеснял бедного; помещики угнетали крестьян. Редко кто не был заражен суеверием, верой в порчу, колдовство, в дьявольские наветы, что опять влекло за собой преступления и разные ужасы. Много резких черт для картины тогдашних русских нравов доставляет сочинение жившего в Москве во второй половине XVII века серба Юрия Крижанича {Русское государство в половине XVII века, рукопись времен царя Алексея Михайловича. Открыл и издал П. Безносов. М., 1859.}6, в котором, как в соплеменнике русских, нельзя предполагать национального предубеждения. Его показания представляют много сходства с тем, что мы находим у иностранцев, описывавших тогдашнюю Россию, напр., у англичанина Перри, которого подозревают в пристрастии. Национальное самолюбие не должно, кажется, мешать нам видеть ее тогдашние нравы в настоящем их свете и выслушивать спокойно их описание. В этом, как и во многом другом, для нас поучителен пример Петра Великого, который, как рассказывают, прогневался на Бужинского7 за то, что им при переводе Пуффендорфа8 было пропущено место,
касавшееся русских нравов, и приказал пополнить перевод {Введение в гисторию европейскую. СПб., 1723. Глава первая на десять: О России или обще Московии. С. 837. Анекдот этот (Пекарский. Т. I. С. 326) рассказан у Штелина (Stahlin. S. 274).}. Указывая на экономическую бедность государства, как на естественное следствие его замкнутости вдали от моря, при умственной неразвитости жителей, Крижанич говорит, что ленивый непромышленный русский человек сам себе не хочет добра сделать, если силою не будет принужден. "Великое наше народное несчастие, -- пишет далее Крижанич, -- неумеренность во власти; не умеют наши люди ни в чем меры держать... Расплодились в нас премерзкие нравы, так что пред другими народами русские являются обманчивыми, неверными, склонными к воровству, убийству, неучтивыми в беседе. А от чего все это происходит? От того что всякое место наполнено кабаками, заставами, откупщиками, целовальниками, выемщиками, тайными доносчиками; люди отовсюду и везде связаны, ничего не могут свободно делать, трудом рук своих не могут свободно пользоваться. Все должны делать и торговать тайком, в молчанку, со страхом и трепетом, укрываться от такой огромной толпы правителей или палачей... Ни у немцев, ни у остальных славян, нигде на свете, кроме одной русской державы, не видно такого гнусного пьянства: по улицам в грязи валяются мужчины и женщины" миряне и духовные, и многие от пьянства умирают" {Это извлечение помещается здесь в переводе г. Соловьева (Т. XIII. С. 297-298). Вот в подкрепление несколько выписок из самого сочинения Крижанича: "Великая народная ли хота наша есть неумерковано владание. Незнадут наши люди ни в чем меры держать, ни средним путем ходить; но всегда по краинах и по пропастех блудят" {Крижанич. Т. II. С. 1 79). "Зарад того суть ся заплодилн в сем людству премерзки наровы: та ко да ся Русаки от иных народов сценяют быть обманны, неверны, нещадны на крадение и на убойство, не почтены в беседе, не чисты в житии. А откуд то исходит? Оттуд: что всяко место есть полно кабаков и самотержия, и преповедей, и откуиников, и целовальников, и выемников, и заставников, и тайных докладчиков: тако да люди отовсюд и везде есуть звязаны: и ни чесо не могут слободно делать: и труда рук и пота лиц своих не могут слободно ужить. Но все но тайну и молчачь, со страхом и с трепетом и с обманом мора ют справлять и торговать; и укрываться от тех толиких оправников и выдорников и иотворников или паче катов" и проч. (Т. III. С. 296). "А что есть наимерже: владатели общеявно постают товаруши вором; где приказники вором наровят, для ради даров; а гражаны немают области сами казнить воров" (Т. III. С. 302); "...нить у Немцев, нить у Белорусцев, нить остальных Словенцев, нить инде где на свету, окром единые Русские державы, нигде ея не видит тако скаредно пьянство: да беху ся по улицам в блату утоплены валяли мужи и жены, мирски и духовны, и да беху многи от пьянства умирали" (Т. III. С. 300). О сходстве программы Крижанича с деятельностью Петра см. подробнее
в"Истории" Соловьева (Т. XIII. С. 199--204).}.
Начертывая, может быть, уже слишком мрачными красками эту картину быта, Крижанич
предлагает и программу мер к исправлению его, программу, которая во многом удивительно сходится с последовавшею деятельностью Петра, -- убедительнейшее доказательство, что время для преобразований приспело, что между лучшими людьми уже созрела мысль о необходимости изменений. Так, Крижанич в особенности предлагает к учению, к книгам и к вызову иностранцев, но с тем, чтобы они, исполнив свое дело, не оставались в России; советует изъять купечество изпод власти воевод, учредить цехи, заботиться увеличением народонаселения, уменьшением роскоши. "В России полное самодержавие: повелением царским можно все исправить и завести все полезное".
Профессор Соловьев, нашедши в актах свидетельство, что рукопись сочинения Крижанича принадлежала к числу книг, находившихся на верху, т. е. в царских палатах, не допускает однако ж мысли, чтоб этот труд мог иметь какое-нибудь значение в преобразованиях Петра. Для такого предположения нет никаких данных.
Ничто не держится так упорно, не изменяется так медленно, как нравы народные. Станем ли же удивляться, что во все царствование Петра встречаем черты быта, сходные с теми, какие отметил Крижанич? Ими изобилуют современные акты, следственные дела Преображенской канцелярии, указы самого Петра, наконец, сочинения Феофана и крестьянина Посошкова9. В своей книге: "О скудости и богатстве" этот изумительный самоучка чрезвычайно сходно с ученым сербом характеризует со стояние русского общества: "Не точию у иноземцев свойствен ных христианству, но и бусурманы суд чинят праведен; а у нас вера -- святая, благочестивая и на весь свет славная, а судная расправа никуды не годная, и никакие указы не состоятся, все ни во что обращаются, но всяк по своему обычаю делает. И донележе прямое правосудие у нас в России не устроится и