Материал: Грачёв В.И.. Письма французского офицера из Смоленска в 1812 году

Каждый день раненые генералы и офицеры возвращаются в Пруссию, не дожидаясь выздоровления; многие из них без всякого разрешения едут на первый случай из предосторожности в г. Вильну. Меня долг и честь удерживают лишь в г. Смоленске, и я решился ожидать здесь судьбы своей.

Я распорядился печь хлебы день и ночь, чтобы иметь в запасе для несчастных наших соотечественников. Но вот беда, нижние служители почти все разбежались, а остальных принуждены удерживать штыками.

Собранные мною около города большие стада скота отбиты неприятельскими легкими отрядами, а оставшиеся отправлены мною в г. Красный. Даже отряды наших войск, расположенные в окрестностях города, принуждены спасаться от русских разъездов в самом городе. Подвоз продуктов из деревень прекратился, и два наших транспорта, с 65 нагруженными фурами и 150 лошадьми, у нас отбиты.

Мороз с каждым днем увеличивается. Русские генералы одели своих солдат в тулупы, хотя они и привыкли к стуже, а наши войска почти голые. Они занимают дома, чтобы согреться, и не проходит ни одной почти ночи без пожара. Я принужден был все запасы сложить в крепкие каменные дома, чтобы, по крайней мере спасти их».

VII.

Смоленск, 25 октября (7 ноября) 1812 г.

«Курьер привез нам повеление немедленно отправить хлеба, пшена, сухарей и вина на встречу армии, которая терпит во всем недостаток; мы уже отправили два большие транспорта. Боюсь, что трудно будет сберечь собранные здесь припасы и каждому выдать положенное, т. к. не проходит ночи, чтобы мародеры не сделали покушений вломиться в магазины. Эти необразованные солдаты, без всякой дисциплины, увеличивают только наши заботы, а сами защищаться не могут, т. к. давно уже бросили ружья».

VIII.

Смоленск, 28 октября (8 ноября)[4] 1812 г.

словом, нет в них и подобия солдат, а более похожи на людей, убежавших из сумасшедшего дома. Изнуренные от голода и стужи они падают на дороге и умирают, и никто из товарищей не протянет им руку помощи.

Из предосторожности, чтобы голодные солдаты не бросились грабить магазины, решено армию оставить за валом вне города, по близости конюшен. Сегодня два конюшенных смотрителя донесли мне, что солдаты прошлою ночью вывели 210 лошадей и убили их себе в пищу. У кого еще остался кусок хлеба или сколько-нибудь съестных продуктов, тот погиб: он должен их отдать, если не хочет быть убитым своими же товарищами.

Со дня прибытия Наполеона не имел я покоя ни на минуту; я должен разделить провиант всем корпусам, и хотя семь человек караульных охраняют меня и день, и ночь, однако я сомневаюсь, чтобы они могли защитить меня от толпы необузданных изголодавшихся людей, которые беспрестанно ломятся ко мне в дом. Эти несчастные готовы вытерпеть 20 палок, лишь бы только им дали кусок хлеба. Штаб-офицеры выломали окошки в моей квартире и влезли ко мне, умоляя не дать им погибнуть от голода, хотя им хорошо известно, что Наполеон сам распределил, куда и как разделить провиант. Не смотря на то, что выдача провианта зависела не от меня, они так громко кричали и умоляли меня, что я не в силах был отказать, и принужден был сделать распоряжение о выдаче им хлеба, и они вышли тем же путем, каким и вошли ко мне, благодаря меня за человеколюбие, за которое, быть может, меня через час расстреляют. Все чиновники в Смоленске завалены делами, но многие из них ушли самовольно, другие не хотят повиноваться. Наполеон сделал приказание распределить провиант так, чтобы гвардия была удовлетворена, а остальных предоставить воле Божией, как будто остальные воины недостойны жить, не смотря на то, что они дрались также храбро. Я сомневаюсь, чтобы гвардия в состоянии была унести с собою весь розданный ей провиант, а не получившие его принуждены будут голодать».

По свидетельству историков эпохи 1812 г., истомленные голодом французы спешили в Смоленск, как в обетованную землю, они думали здесь отогреть свои

замерзшие окоченевшие члены, утолить голод и поправить свое здоровье; но каково же их было разочарование, когда они узнали, что нет продовольствия, нет помещений и при том необходимо спешить оставить город, т. к. русская армия идет по их пятам. К довершению всего этого наступили довольно большие морозы, которые способствовали еще более гибели непобедимой наполеоновской армии, не имевшей теплой одежды, изнуренной голодом и далеким путем.

По словам профессора Виллиама Слоона, сцены, происходившие в Смоленске, были в высшей степени позорными. Городской гарнизон запер сперва было ворота перед толпою оборванцев с отмороженными членами, требовавшей крова и пищи.

Когда удалось отчасти восстановить в этой толпе дисциплину, гвардия была впущена в город[6].

IX.

Смоленск, 30 октября (11 ноября) 1812 г.

могут выздороветь в неделю, а остальных предоставить их судьбе.

Я молчу, пускай собственное ваше чувство скажет вам, как судить о таком распоряжении?

Армия оставляет Смоленск; производятся работы, чтобы взорвать укрепления. За недостатком лошадей, решено сжечь большую часть артиллерийских снарядов и бесчисленное множество других военных запасов; только провиант берут с собою. 5000 больных и раненых остаются здесь; им не положено провианта; с большим трудом упросили оставить несчастным больным несколько кулей муки. Доктора и прочие госпитальные служители, оставленные смотреть за больными, скрылись, боясь попасть в плен или быть убитыми.

Опасность увеличивается; в последние пять дней был я 4 раза на волос от смерти; меня покушались убить. Офицеры немецкие и итальянские, бывшие на карауле у винных магазинов, сами выломали двери и напились вместе с другими своими товарищами; в пьяном виде они поссорились и дело дошло до драки. Солдаты

воспользовались их ссорой и сами напились; узнав о случившемся, я немедленно поспешил с солдатами к винным магазинам, опьяневшие офицеры и солдаты бросились на нас со штыками. И не малого стоило труда обезоружить их и выгнать из магазина. К несчастию, они сами себя наказали: в пьяном виде они заснули вблизи магазина и ночью замерзли, сегодня найдены их мертвые тела.

Подобные случаи, и другие более ужаснейшие сцены наблюдаются каждый день. Солдаты обкрадывают друг друга без всякого стыда и не боясь наказания; некоторые пожирают в один день все, что им дано на целую неделю и умирают от объедения или подвергаются смертельным болезням; другие опиваются вином, которое было бы для них полезно при умеренном его употреблении. Словом, армия забыла всю дисциплину, порядок и расчетливость, каждый живет так, как будто сегодняшний день последний в его жизни. Эти до настоящего времени храбрые и послушные воины поражены таким ужасом и сумасшествием, что сами добровольно ускоряют свою жизнь.

Наполеон идет со своею пехотной гвардией; о кавалерии и думать нечего: ее нет. Я не знаю, где он возьмет конницу, необходимую для передовых разъездов. Артиллерии также почти нет; небольшое количество артиллерийских лошадей едва в состоянии сделать 6 дней пути, а до Вильны отсюда 12 дней пути. Собраны все сани, сколько их нашлось в городе, и, не смотря на то, что я чрезвычайно болен, и едва могу держаться на ногах, я принужден ехать верхом. Сколько просьб стоило мне, не говоря уже о деньгах, чтобы только подковали мою лошадь! Весь мой багаж принужден я оставить в Смоленске».

1-го ноября, близ города, на Покровской горе, появились казаки, а 2-го числа показалась и русская армия; французы спешили оставить город и 5-го ноября покинули его. Наполеон распорядился взорвать крепостные башни; были подведены мины под все башни, но взорвать успели лишь 8[7], остальные были спасены егерским полком майора Горихвостова, занявшего город, тотчас по оставлении его неприятелем. Озлобленные жители бросились на французских мародеров, не последовавших за своими войсками, их бросали в пламя горевших зданий, топили в прорубях р. Днепра. Пожар вновь разлился по городу как от взрывов башен, так равно и вследствие того, что враги по домам рассыпали порох и вставляли в кучу его зажженные свечи.

X.

Смоленск, 3 (15) ноября 1812 г.

«Здесь остается еще часть третьего корпуса, составляющего арриергард армии. Сегодня мороз 25 градусов, неприятельские ядра летают над нашими головами. В городе в разных местах пожар; привлеченный шумом, пробегаю по разным улицам; какое ужасное зрелище представляют бедные наши товарищи. Черные впалые лица, изнуренные, изорванные лохмотья, которыми они окутаны, придают им вид чудовищ, особенно среди дыма и пламени пожара. Но ничто так не поражает сердце, как вид многих солдатских жен, которые, несмотря на запрещение, следовали за армией; несчастные, сами полуокостенелые от холода, лежат на соломе и стараются согреть дыханием своим и слезами маленьких детей своих, и тут же в объятиях их умирают от голода и стужи.