Материал: Грачёв В.И.. Письма французского офицера из Смоленска в 1812 году

В.И. Грачев

Письма французского офицера из г. Смоленска в 1812 году[1]

Смоленска и оставление его русскими войсками в «Записках русского офицера» Ф. Глинки.

Письма французского офицера 1812 года весьма интересны, как очевидца бедственного времени г. Смоленска, вносящие не мало новых фактов, не упомянутых другими очевидцами и писателями этой эпохи. Автор писем – один из старших офицеров великой наполеоновской армии, виконт де-Пюибюск, взятый впоследствии русскими в плен.

По свидетельству историков, Смоленск, после двух дневной геройской защиты, был оставлен нашими войсками в ночь на 6-е августа, а утром того же числа французы заняли полуразрушенный город. В Смоленске Наполеон учредил временную администрацию, сделал распоряжения о заготовке провианта, и 11-го августа поспешил за армией по направлению к Москве. С этого времени и начинаются письма офицера де Пюибюска, оставленного в г. Смоленске для заготовки провианта.

I.

Смоленск, 15 (27) августа 1812 г.

«Вот уже пять дней, как Наполеон с главной квартирой пошел вслед за армией по Московской дороге; итак, тщетно мы ожидали, что войска наши останутся в Польше и, сосредоточив силы свои, станут твердою ногою. Жребий брошен; русские ретируясь во внутренние свои земли, находят везде сильные подкрепления, и, нет сомнения, что они вступят в битву лишь тогда, когда выгодность места и времени даст им уверенность в успехе.

Несколько дней раздача провианта становится весьма беспорядочной: сухари все вышли, вина и водки нет ни капли, люди питаются одной говядиной, от скота отнятого у жителей и окрестных деревень. Но и мясо надолго не хватает, так как жители при нашем приближении разбегаются и уносят с собою все, что только могут взять и скрываются в густых, почти неприступных, лесах.

Солдаты наши оставляют свои знамена и расходятся искать пищи; русские мужики, встречая их поодиночке или несколько человек, убивают их дубьем, копьями и ружьями.

Собранный, в небольшом количестве, провиант в Смоленске отправлен на возах за армией, а здесь не остается ни одного фунта муки; уже несколько дней нечего почти есть бедным раненым, которых здесь в госпиталях от 6 до 7 тысяч. Сердце обливается кровью, когда видишь этих храбрых воинов, валяющихся на соломе и не имеющих под головою ничего, кроме мертвых трупов своих товарищей. Кто из них в состоянии говорить, тот просит только о куске хлеба или о тряпке, или корпии, чтобы перевязать раны; но ничего этого нет. Нововыдуманные лазаретные фуры еще за 50 миль отсюда, даже те фуры, на которых уложены самые необходимые предметы, не успевают за армией, которая нигде не останавливается и идет вперед ускоренным маршем.

Прежде, бывало, ни один генерал не вступит в сражение, не имея при себе лазаретных фур; а теперь все иначе: кровопролитнейшие сражения начинают, когда угодно, и горе раненым, зачем они не дали себя убить? Несчастные отдали бы последнюю рубашку для перевязки ран; теперь у них нет ни лоскутка, и самые легкие раны делаются смертельными. Но всего более голод губит людей. Мертвые тела складывают в кучу, тут же, подле умирающих, на дворах и в садах; нет ни заступов, ни рук, чтобы зарыть их в землю. Они начали уже гнить; нестерпимая вонь на всех улицах, она еще более увеличивается от городских рвов, где до сих пор навалены большие кучи мертвых тел, а также множество мертвых лошадей покрывают улицы и окрестности города. Все эти мерзости, при довольно жаркой погоде, сделали Смоленск самым несносным местом на земном шаре».

Этим заканчивается первое письмо очевидца.

Вскоре оставшиеся в Смоленске французы убедились, что необходимо отступить от системы грабежей, а приступить к защите и безопасности жителей. Таковая мера имела для французов хорошие результаты. Жители, оставшиеся в городе, в количестве не свыше 700 человек, покинули свои убежища, как-то: погреба, сараи, бани и т. п., а также начали возвращаться обратно и беглецы, скрывшиеся перед занятием города неприятелем. Французы ласково принимали русских, но в то же время окружили город военною охраною, с целью не выпускать ни одного русского из города. Трудами жителей улицы города были очищены от трупов, и мертвые тела были преданы земле. Жители питались исключительно черным хлебом и плодами, на которые был в тот год большой урожай, а по недостатку хлеба собирали на месте сгоревшего на Молоховской площади[3] хлебного магазина, рожь и просо, парили их в горшках и ели. Французы весьма удивлялись таковой пище, так как они не могли есть даже черного хлеба без болезненных результатов.

Первыми поставщиками продуктов явились евреи, которые доставляли по Днепру на лайбах из Орши и Могилева пшеницу, муку и другую провизию. Из Литвы пригнано несколько десятков голов скота, а также начался хотя незначительный подвоз съестных припасов крестьянами. Но всего этого едва хватало для оставшегося в городе гарнизона, тем более, что провиант требовали часто в главную армию. Но обратимся вновь к письмам французского офицера.

II.

Смоленск, 30 августа (11 сентября) 1812 г.

«Сейчас курьер привез известие, что российская армия, наконец, 7-го числа сентября (26-го августа по ст. ст.), дала сражение, что она разбита, что, не смотря на выгодное ее положение, отнято у ней много пушек, и что остатки ее преследуются по дороге к Москве».

Так извещал Наполеон о Бородинском сражении Париж и города Западной Европы.

III.

Смоленск, 3 (15) сентября 1812 г.

«Очевидцы единогласно прославляют невероятное мужество наших войск в сражении под Можайском (Бородинское). 7-го числа по утру роздан войскам остальной запас небольшого количества сухарей; солдаты от голода и тяжестей изнурены до крайности, и несколько уже дней провиант раздавался беспорядочно; ночь была холодная, и водки ни капли, чтобы согреться. В таком состоянии находилась армия, когда прочитали ей прокламацию, в которой объявлено было о предстоящем сражении, и с победою обещало изобилие во всем.

Неприятель отступил на выгодную позицию, прикрытую шанцами; с правой стороны его была река, а с левой – густой лес; впереди глубокие пропасти; провианта и вина было у него в довольстве, и кроме того, каждый солдат имел еще с собою по две фляжки вина. В таком положении он ожидал нас с твердостью.

Из восемнадцатого бюллетеня вы увидите, что Российская армия, сначала кампании беспрестанно битая или пленяемая, была в день сражения столь же многочисленна, или еще многочисленнее, нежели наша; а, напротив того, наша армия, состоявшая при переходе через Неман из 350000 человек, хотя во всех сражениях с 20 июня почти ничего не потеряла, в сражении 7-го сентября (26-го августа) состояла не более, как из 130000 человек».

Так расхваливал своих соотечественников де-Пюибюск; конечно, винить его в этом нельзя, он пользовался, проживая в г. Смоленске, получаемыми бюллетенями и, подобно многим французам, писавшими о войне 1812 г., превозносил чудеса храбрости своих войск. Все последующие неудачи он приписывает, главным образом, суровому климату и оплошностям начальников. В Бородинском сражении урон французов, по

свидетельству историка Михайловского-Данилевского (стр. 275), простирается до 50000; французская армия превосходила нашу более чем на 50000.

IV.

Смоленск, 5 (17) сентября 1812 г.

«Вместо того, чтобы тотчас после сражения преследовать неприятеля гвардиею тысяч в 40 или 50, наша армия оставалась целые сутки на месте, и после уже тронулась в путь; неприятель, тем временем, успел уклониться от нападения. Таким образом, сражение под Москвою (Бородинское) стоило французской армии 35000 человек, и не принесло никакой выгоды, кроме нескольких пушек.

Мы получили приказание отправить из Смоленска в армию всех, кто только в состоянии идти, даже и тех, которые еще не совсем выздоровели. Не знаю, зачем присылают сюда детей, слабых людей, не совсем оправившихся от болезни; все они приходят сюда только умереть. Несмотря на все наши старания очищать госпитали и отсылать назад всех раненых, которые только в состоянии вытерпеть поездку, число больных не уменьшается, а возрастает, так что в лазаретах настоящая зараза. Сердце разрывается, когда видишь старых, заслуженных солдат, вдруг обезумевших, поминутно рыдающих, отвергающих всякую пищу и через три дня умирающих. Они смотрят выпуча глаза на своих знакомых, и не узнают их, тело их пухнет, и смерть неизбежна. У иных волосы становятся дыбом, делаются твердыми, как веревки. Несчастные умирают от удара паралича, произнося ужаснейшие проклятия. Вчера умерли два солдата, пробывшие в госпитале только пять дней, и со второго дня до последней минуты жизни не переставали петь.

Даже скот подвержен внезапной смерти: лошади, которые сегодня кажутся совсем здоровыми, на другой день падают мертвыми. Даже те из них, которые пользовались хорошими пастбищами, вдруг начинают дрожать ногами и тотчас падают мертвыми. Недавно прибыли 50 телег, запряженных итальянскими и французами волами; они, видимо, были здоровы, но ни один них не принял корма; многие из них упали и через час околели. Принуждены были оставшихся в живых волов убить, чтобы иметь от них хоть какую-либо пользу. Созваны все мясники и солдаты с топорами, и, странно! не смотря на то, что волы были на свободе, не привязаны, даже ни одного не держали, – ни один из них не пошевельнулся, чтобы избежать удара, как будто они сами подставляли лоб под обух. Таковое явление наблюдалось неоднократно, всякий новый транспорт на волах представляет то же зрелище.

В это время, как я пишу это письмо, 12 человек спешат поскорее отпрячь и убить сто волов, прибывших сейчас с фурами девятого корпуса. Внутренности убитых животных бросают в пруд, находящийся посредине той площади, где я живу, куда также свалено множество человеческих трупов со времени занятия нами города. Представьте себе зрелище, какое у меня перед глазами, и каким воздухом должен я дышать! Зрелище до сих пор вряд ли кем виденное, поражающее ужасом самого храброго и неустрашимого воина, и, действительно, необходимо иметь твердость духа выше человеческого, чтобы равнодушно смотреть на все эти ужасы».

V.

Смоленск, 12 (24) октября 1812 г.

«После дождя настали морозы; сегодня лед так крепок, что держит нагруженные телеги; зима на дворе, а с него и тысячи невообразимых бедствий. Люди гибнут на бивуаках от холода. На ночь принуждены солдат помещать в постройках. Больных же и раненых, которые в силах ходить, отправляем обратно на возвращающихся фурах, а, между тем, по всей Московской дороге такое множество больных, что нет никакой возможности поместить их в госпиталях, которые давно слишком переполнены».

губернию. Во время народной войны, особенно выдались в Смоленской губернии и увековечили свои имена в народных картинках старостиха Василиса (Юхновского уезда). Василиса изображена верхом на кляче, с косой в левой руке, правой же она грозит трем мародерам, которых привела к ней на веревочке пожилая баба. Один из мародеров стоит на коленях, на него лает собака. Позади Василисы ее свита: три девки с ухватами и парень с косой; парень показывает французам лягушку. Здесь же петух клюет золотого орла Наполеона. Не мало вышло впоследствии лубочных картин, изображающих командование крестьянок над взятыми в полон французами, так напр. Терентьевны, доколачивающей башмаком беспардонного французского солдата, или «Чудо-богатыря» г. Сычевки села Левшина, неустрашимостью и силою, подобно Геркулесу, затворя в избе дверь, привел в трепет 31-го француза, которые и взяты все в плен подоспевшими крестьянами. Далее картина изображает русского Геркулеса, который душит направо и налево обтрепанных французских мародеров, и т. п.

VI.

Смоленск, 15 (27) октября 1812 г.

«Сейчас получили мы официальное известие, что Наполеон с армиею оставил Москву и отступает к Днепру; однако, неизвестно еще, какою пройдет он дорогой.