Жанровая форма «биографии писателя» в прозе А.Н. Варламова: журнальная и книжная редакции книги «Пришвин»
В.В. Частных
В статье рассматриваются особенности книжной и журнальной редакций биографического исследования А.Н. Варламова «Пришвин», ставшего первым подробным жизнеописанием известного русского писателя. В исследовании М. М. Пришвин показан как классик русской литературы, сыгравший огромную роль в сохранении ее традиций в сложнейший исторический период смены этических и эстетических принципов и канонов. Биография М. М. Пришвина стала первой в ряду писательских портретов, созданных писателем и филологом А. Н. Варламовым в серии ЖЗЛ. Интересно наблюдать, как в книге о Пришвине формируется и развивается творческий метод Алексея Варламова - метод объективного повествования, изображения героя, когда позиция самого автора жизнеописания максимально спрятана, его оценки не эксплицитны, а портрет создается при помощи разнообразных документальных источников: дневников, мемуаров, документов и т. д. Объективность повествования о М. М. Пришвине достигается тем, что оно базируется на документальных свидетельствах: мемуарах современников и, прежде всего, на дневниковых записях, которые писатель вел всю свою жизнь, начиная с 1905 года, и которые Алексей Варламов назвал «великим Дневником». Герой повествования изображен на фоне эпохи глазами любивших и ненавидевших его людей, что позволяет читателю лучше понять его творчество и мотивы, заставлявшие совершать те или иные поступки. В пришвинской биографии Варламов определяет круг вопросов, которые последовательно будет ставить и в других книгах о писателях: писатель и власть, писатель и свобода творчества. Сопоставление двух редакций биографии Пришвина представляет интерес именно с точки зрения изучения творческого метода Алексея Варламова. По сравнению с более ранней, журнальной, редакцией исследования А. Н. Варламов внес в книжный вариант довольно значительные изменения, которые далеко не всегда можно объяснить лишь необходимым для журнального формата сокращением текста.
Ключевые слова: биография писателя, творческий метод, объективное повествование, пришвиноведение, структура, композиция, жизнетворчество, А. Н. Варламов, дневник писателя.
V. V. Chastnykh. The Genre Form of «the Writer's Biography» in Alexei Varlamov's Prose: Magazine and Book Versions of the Book «Prishvin»
биографический пришвин литература варламов
The article focuses on the peculiarities of two versions ( magazine and book ones) of the biographic research «Prishvin» by Alexei Varlamov, which became the first detailed life description of the well-known Russian writer. In the research, M. M. Prishvin is shown as a classic of the Russian Literature who played an enormous role in preserving its traditions in the most difficult historical period when the ethic and aesthetic principles and canons had been changed. M. M. Prishvin's biography was the first in the row of writers portraits created by Alexei Varlamov, the writer and philologist, in the ZHZL series. It is interesting to observe how the method of unprejudiced narration and main character description - the creative method of Alexei Varlamov was shaping and developing in the Prishvin's biography. This is the method when the biography author's point of view is absolutely hidden and his attitude is not explicit, in this case, the main character's portrait is created by various documentaries: diaries, memoir, documents, etc. The effect of unprejudiced narration is reached due to using the documentaries: memoirs of the writer's contemporaries and first of all the diaries which the writer used to keep for his whole life starting from 1905 and which was called «the great diary» by Alexei Varlamov. The hero of the book is shown on the epoch background as he was seen by people who liked or disliked him and this helps the reader to understand better his creativity and the motives which made him make certain steps in his life. In Prishvin's biography Varlamov defines a circle of questions which he'll keep to in his other books about writers: writer and authorities; writer and the freedom of creative work. The comparison of two versions of the Prishvin's biography (the magazine and the book ones) is interesting exactly from the point of view of investigation of the creative method of Alexei Varlamov. Compared to the earlier (magazine) version Alexei Varlamov changed the final (the book) version significantly. These changes can't be explained by the magazine format demands only.
Keywords: a writer's biography, creativity method, unprejudiced narration, Prishvin studies, structure, composition, life creativity, Alexei Varlamov, writer's diary.
В аннотации к первому изданию «Пришвина» А. Н. Варламова и к переизданиям неизменно указывается, что перед нами «первая подробная биография Пришвина» [3, c. 3]. О Пришвине, по словам автора книги, «писали... многие замечательные русские и советские поэты и прозаики», его «... высоко ценили критики, литературоведы и литературные начальники» [2, с. 5]. Однако до биографического исследования, созданного самим А. Н. Варламовым, пришвиноведение - за исключением, пожалуй, книги В. Я. Курбатова «Пришвин» - исчерпывалось разрозненными краткими биографическими данными об участнике Императорского географического общества в монархической России, советском орденоносце и знатоке сектантства. Более того, все это время в сознании многих читателей М. М. Пришвин оставался автором, описывающим природу, и даже детским писателем.
В книге А. Н. Варламова Пришвин показан как классик русской литературы, сыгравший огромную роль в сохранении ее традиций и бережном перенесении их на новую, казалось бы, вовсе чуждую классической литературе почву. Эту связь с классической русской литературой сам писатель сознавал и постоянно подчеркивал: «Розанов - послесловие русской литературы, я - бесплатное приложение. И все...» [11, с. 196], или: «Старый писатель, как превосходный старый трамвай, но гордиться тут нечем советскому человеку - сделан при царском правительстве» [10, с. 309].
Биография М. М. Пришвина стала первой в ряду писательских портретов, созданных А. Н. Варламовым в серии ЖЗЛ. Интересно наблюдать, как в ней закладываются основы творческого метода автора, который он развил и усовершенствовал при написании следующих книг - метода объективного изображения, повествования, построенного на глубоком знании и широком использовании различного рода источников - от устных бесед, легенд и анекдотов до дневниковых записей и официальных документов. Читателю не навязывается какая-то определенная позиция, точка зрения, а предлагается делать выводы самому, читая и анализируя приведенные источники, за которые Варламов как бы прячется, только иногда появляясь для короткого комментария или оценки. Именно в книге о Пришвине Алексей Варламов формулирует свое авторское кредо: «Автор данной книги, при наличии собственных убеждений и симпатий, проницательному читателю очевидных, пытается остаться объективным, ничего не затенять и не выпячивать, Пришвина не идеализировать и почем зря не хулить <...>» [3, с. 209]. Объективность повествования о М. М. Пришвине достигается тем, что оно базируется на документальных свидетельствах: мемуарах современников и, прежде всего, на дневниковых записях, которые писатель вел всю свою жизнь, начиная с 1905 года, и которые Алексей Варламов назвал «великим Дневником». На активное использование дневников Пришвина Варламовым обращали внимание многие исследователи, в частности, О. Н. Денисова в своей работе «Метафизика любви в дневниках М. М. Пришвина» [6]).
С точки зрения изучения творческого метода А. Н. Варламова представляет интерес история создания этой книги, явившейся в значительной степени квинтэссенцией всего написанного А. Н. Варламовым о М. М. Пришвине. Ее текстуальной основой, помимо прочих работ, стало опубликованное в 1 и 2 номерах журнала «Октябрь» за 2002 г. «Биографическое повествование» «Пришвин, или Гений жизни» [4].
Журнал «Октябрь» был первым изданием, которое в 1989 году, в период начала «гласности» и отмены цензуры, стало публиковать неизданные ранее дневники М. М. Пришвина. В связи с этим понятен интерес редколлегии, предложившей Алексею Варламову опубликовать на страницах журнала биографию Пришвина. Во многом расхождения более раннего, журнального, варианта и более позднего, книжного, объясняются техническими причинами и требованиями журнального формата. В то же время характер сокращений и структурно-композиционные изменения, сделанные в журнальном тексте «Пришвин, или Гений жизни», позволяют рассматривать его в качестве черновой (и неполной) версии канонической редакции произведения, выпущенного «Молодой гвардией», при анализе которой вырисовывается ход работы над окончательным и известным широкому читателю вариантом.
В первую очередь обращает на себя внимание разница названий текстов. Журнальный, двойной, заголовок несет в себе два условных аспекта темы: во-первых, номинация основного героя, во-вторых, раскрывающая или уточняющая его характеристика, возникшая, видимо, как смысловая аналогия, с часто упоминаемым М. М. Пришвиным в дневниках охраняющего его гения рода и связанная с основным для него понятием жизнетворчества, когда собственная жизнь воспринимается как произведение искусства. Таким образом, благодаря двухчастной структуре заглавия в читательское восприятие включается метатекстовая составляющая «поведенческой стратегии» [12, с. 5] М. М. Пришвина, введенная им в собственные литературные произведения. С другой стороны, в каноническом варианте название редуцируется до обозначения фамилии героя из-за композиционных и сюжетных модификаций текста, который, наоборот, укрупняется и содержательно видоизменяется так, что «Гений жизни» становится заголовком его первой части. В журнальном варианте А. Н. Варламов, принимая во внимание формат издания и специфику восприятия журнального текста читателем, стремится как можно быстрее и отчетливее обозначить главные особенности творческого портрета М. М. Пришвина. Например, в самом начале открывающей повествование главы «Вступление к теме», Алексей Варламов приводит высказывание К. Г. Паустовского, которое передает самую суть творчества М. М. Пришвина: «Если бы природа могла чувствовать благодарность к человеку за то, что он проник в ее тайную жизнь и воспел ее красоту, то прежде всего эта благодарность выпала бы на долю писателя Михаила Михайловича Пришвина» [4]. В книге, в отсутствие необходимости быстрого знакомства читателя с главными принципами пришвинского творчества, замечательная цитата из К. Г. Паустовского исчезает, уступая место более важному для Алексея Варламова описанию основных героев книги. Характеристика героя биографического повествования как гения жизни, вынесенная в заголовок всего произведения в журнальном варианте и оставленная в качестве названия первой главы канонической, книжной версии является важной для А. Н. Варламова, так как жизнетворчество составляло суть писательского кредо Пришвина с момента знакомства его с декадентами и осознания писательства как главного дела жизни: « ... одну чрезвычайно важную идею от символистов. Пришвин ухватил и воплотил гениально. Это была идея жизнетворчества, отношения к человеческой жизни как к произведению искусства - именно ее писатель и выстроил, переосмыслил, преобразил на свой лад» » [2, с. 158].
Жизнетворческие интенции в истории русской литературы, по мысли исследователя Е. А. Худенко, получают свою экспликацию в эпоху романтизма (в случае, к примеру, К. Батюшкова, В. Жуковского) и символизма (А. Белый, А. Блок), наиболее явно проявляясь у О. Мандельштама, М. Зощенко и М. Пришвина. А. Н. Варламов, в книге которого реконструируются «текстовые и внетекстовые составляющие пришвинского творческого поведения», подчеркивает: «Михаил Михайлович относился к своей жизни как к объекту творчества. Он творил ее (недаром жизнетворчество было одним из ключевых для него понятий) <... >» [3, с. 76]. Пришвин, с самого начала осознавая себя писателем, долгое время считался этнографом в кругу коллег по писательскому цеху. Даже близкий друг и, можно сказать, наставник А. М. Ремизов некоторое время не относился к Пришвину как к писателю. Сблизившись с декадентами в поисках «искусства слова», Пришвин сразу понял, что сам декадентом не станет, а будет искать свой творческий путь, независимый от тех тем, которые принесли ему известность - сектантство, этнография: «По-мужицки верить нельзя. По Мережковскому тоже нельзя. По-своему?.. Но я не религиозный человек, Мне хочется самому жить, творить не Бога, а свою собственную, нескладную жизнь... Это моя первая святая обязанность» [2, с. 158].
Названия частей журнальной и книжной редакций «Пришвина» так же отличаются друг от друга. Заголовок первой части книжного варианта, повторим, звучит как «Гений жизни», журнального - «Испорченный пан». Журнальный вариант названия апеллирует к конкретному литературно-биографическому аспекту пришвинского жизнетворчества, запечатленному в Дневнике писателя, на что обращает внимание А. Н. Варламов: «Второй день Пасхи. Читаю Бунина - малокровный дворянский сын, а про себя думаю: я потомок радостного лавочника (испорченный пан)» [4]. Важно подчеркнуть, что, с точки зрения А. Н. Варламова, здесь имеется в виду «пан» не как титул, но как обозначение древнегреческого бога пастушества и скотоводства: «<.> Неслучайно одна из первых критических статей, которая была посвящена творчеству Пришвина, называлась «Великий Пан» [статья В. Р. Иванова-Разумника - В. Ч]. <.> это определение себя через гамсуновского героя, оно в пришвинской судьбе, в культуре Серебряного века чрезвычайно важно» [5]. Кнут Гамсун вообще играл важную роль в жизнетворческой концепции Пришвина, определяя его отношение к себе как главному герою главного произведения длиной в жизнь, о чем А. Н. Варламов говорил во время выступления на радио «Эхо Москвы» [5]. Однако ценность такого внешнего самоопределения М. М. Пришвина заключается не только и не столько в живой увлеченности российских авторов начала ХХ в. (в том числе и центрального персонажа варламовской биографии) творчеством выдающегося норвежского писателя, а больше в так называемой «тематической привязке» его произведений к миру природы, при том, что он «вовсе не «этнограф», вовсе не объективный наблюдатель, вовсе не «эпик» наоборот, он интимнейший лирик, он субъективнейший из поэтов - и притом поэт космического чувства, поэт вселенского чувства, призванный бард светлого бога, Великого Пана» [7].
Одновременно с такой трактовкой, полагаем, целесообразно рассматривать и «статусное» значение лексемы «пан» в приведенном контексте (тем более, что в Дневнике М. М. Пришвин пишет «пан» со строчной буквы, что может указывать как на нарицательность имени, так и на иной смысл слова). Здесь следует обратить внимание на проходящее через всю книгу сопоставление двух таких непохожих земляков - писателей - И. А. Бунина и М. М. Пришвина. Этот композиционный прием помогает автору пришвинской биографии лучше и объемнее обозначить позиции писателя по целому ряду исторических, политических и творческих вопросов. Так, А. Н. Варламов, цитируя в первой части дневниковые записи своего героя, имеет в виду подобное бунинскому известное «неверие» М. М. Пришвина в то, что поэтические эксперименты авторов Серебряного века базируются на прочном историческом и теоретическом фундаменте, подчеркивая большую последовательность в этом отношении позиции И. А. Бунина. Причина определенной пришвинской нечеткости в отрицании эстетических поисков начала ХХ в., по мысли А. Н. Варламова, кроется в купеческом происхождении М. М. Пришвина, в отличие от бунинского дворянского. Здесь же уточняется: «отказаться разом от своих друзей Пришвин не мог, никого в союзники, как Бунин - Алексея Константиновича Толстого, брать не собирался, а искал непроторенный путь» [4]. А. Н. Варламов усматривает в наличии многочисленных схожих мест в дневниках Пришвина и Бунина за 1917 г., в частности в отношении к народу и революции, предпосылки последующей эмиграции одного и принятия нового советского уклада другого. В отличие от И. А. Бунина М. М. Пришвин пытался найти в тех обстоятельствах положительный ответ на вопрос о значении истории, и если автор «Окаянных дней» утверждал: «Когда совсем падешь духом от полной безнадежности, ловишь себя на сокровенной мечте, что все-таки настанет же когда-нибудь день отмщения и общего, всечеловеческого проклятия теперешним дням» [1, с. 123], - то М. М. Пришвин, осведомленный о его тезисах, в нелегкий для России период вступал с ним в спор: «Личная задача: освободиться от злости на сегодняшний день и сохранить силу внутреннего сопротивления и воздействия» [9, с. 156]. В итоге М. М. Пришвин, не покинув Отечество, остался т. н. «испорченным паном» и по роду, и по внутреннему мироощущению, в то время как И. А. Бунин, условно говоря, сохранил свой дворянский титул до конца, уехав из страны.
Биографические параллели их дневников обнаруживает исследователь Л. Н. Юрченко: