Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова
Гастрономические образы в лирике В. Шаламова в контексте художественных традиций Серебряного века
Д.В. Кротова
Аннотация
мотив пища творчество шаламов
В статье выявляются основные грани интерпретации гастрономических образов в лирике Шаламова, анализируется их значение и символическое наполнение. Подчеркиваются нравственные коннотации названной образной сферы и ее особая роль в раскрытии темы творчества. Мотивы пищи у Шаламова исследуются в соотношении с их трактовкой в поэзии рубежа XIX-XX вв. Рассмотрение гастрономических образов в лирике Шаламова позволяет прийти к выводам о мироощущении поэта и значимых особенностях его художественного мышления.
Ключевые слова: русская литература, Шаламов, поэзия, гастрономические образы, творчество, символ.
Abstract
In article the main sides of interpretation of gastronomic images in Shalamov's lyrics are considered, their value and symbolical filling is analyzed. Moral connotations of this figurative sphere and its special role in disclosure of a subject of creativity are emphasized. Motives of food in Shalamov's lyrics are investigated in the ratio with their treatment in poetry of the Silver Age. Consideration of gastronomic images in Shalamov's lyrics allows to come to conclusions about world outlook of the poet and significant features of his art thinking.
Keywords: russian literature, Shalamov, poetry, gastronomic images, creation, symbol.
Гастрономические образы - значимая содержательная грань лирики Варлама Шаламова. В его стихотворениях интерпретация мотивов, связанных с пищей, обращает на себя внимание оригинальностью и глубиной символических смыслов. Анализ «поэтической гастрономии» Шаламова позволяет прийти к выводам о мироощущении автора, особенностях его поэтического мышления и даже о присущем ему понимании сути творчества.
В лирике Серебряного века, наследником которой правомерно считал себя Шаламов, представлен широкий спектр разнообразных коннотаций гастрономических образов (размышления исследователей о семантических гранях мотивов еды, а также о «ресторанном тексте» Серебряного века см. в работах: [1; 2; 3; 4] и мн. др.). Не ставя перед собой задачу целостного рассмотрения «пищевой» темы в поэзии рубежа XIX-XX вв., отметим некоторые характерные грани ее интерпретации, которые оказываются особенно значимы для сопоставления с шаламовской трактовкой.
При всем разнообразии истолкований образов еды в лирике Серебряного века, читатель зачастую встречает их негативную семантическую окраску у поэтов самых разных художественных ориентиров. Так, в раннем творчестве В. Маяковского образы еды нередко характеризуют мещанскую сытость, как, например, в «Гимне обеду». «Обилие «пищевой» лексики, в том числе названий кушаний (бифштексы,
бульоны, ростбиф) <.> сводит жизнедеятельность «обедающих» к удовлетворению колоссального аппетита» [4, с. 127]. Еда становится здесь, как и в ряде других стихотворений Маяковского, воплощением бездуховного, «животного» существования. Обращаясь к мещанину, поэт заявляет: «ты, верный раб твоего обычая, // из звезд сфабрикуешь консервы» [5, т. 1, с. 85]. Возвышенная мечта, символизируемая образом звезд, оказывается растоптана и превращена в «консервы». Сходные коннотации образов еды у Маяковского - в стихотворении «Вам!», где вновь читатель встречает красочный и в полной мере отталкивающий образ мещанина: «измазанной в котлете губой // похотливо напеваете Северянина!» [5, т. 1, с. 75]. В этих строках «низменный» процесс потребления пищи (поглощение котлет) ассоциируется со столь же «низменной» (в восприятии лирического героя) литературной «продукцией». Ряд примеров сходной трактовки гастрономических образов в творчестве Маяковского может быть продолжен.
Аналогичные коннотации образов еды встречаем у поэта, художественный мир которого, казалось бы, не близок Маяковскому, - речь идет о Блоке. Вообще, образов еды, пищи в лирике Блока совсем немного. Порой в них ощутимы смысловые грани, родственные обличительным выпадам Маяковского. Речь идет, например, о стихотворении «Сытые». Вполне возможно согласиться с предположением О. Култышевой о том, что это стихотворение оказало влияние на Маяковского: «образы «сытых» и манера разговора с ними у лирического героя Маяковского - это своего рода синтез влияний Блока и Саши Черного» [6, с. 68]. Образ чревоугодников в стихотворении Блока, как и у Маяковского, становится символом прогнившего мещанства:
Они давно меня томили:
В разгаре девственной мечты
Они скучали, и не жили,
И мяли белые цветы [7, с. 242].
В соответствии с развитием лирического сюжета стихотворения, в зале, где собрались жующие, в какой-то момент потухает свет, что приводит их в негодование: «Ведь опрокинуто корыто, // Встревожен их прогнивший хлев!». Отныне «Их дом стоит неосвещен, // И жгут им слух мольбы о хлебе // И красный смех чужих знамен!» [7, с. 243]. Мещанин слышит грозные раскаты надвигающего революционного грома и воззвания голодных «о хлебе». Образ «красного смеха чужих знамен» заставляет читателя вспомнить об одном из наиболее знаменитых рассказов Л. Андреева (что уже отмечалось исследователями, напр.: [8, с. 80]).
Образ «сытых» возникает и в стихотворении Блока «Тропами тайными, ночными...». Как и вообще в лирике цикла «Ямбы», здесь выражено предощущение грядущего исторического слома: старый мир, прогнивший и бессильный, будет разрушен, ему на смену идет «новый век» [7, с. 365], наполненный свободой, радостью и мощью. «Устроить так, чтобы все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью», - высказывал Блок свои утопические революционные чаяния в статье «Интеллигенция и революция» [9, с. 11]. В анализируемом стихотворении автор столь же горячо предвещает падение старого мира: «Довольных сытое обличье, // Сокройся в темные гроба!». Метафора «сытых» звучит и в предшествующем катрене: «Овеют призраки ночные // Их помышленья и дела, // И загниют еще живые // Их слишком сытые тела» [7, с. 361]. «Сытость» здесь становится воплощением нечистоты, греховности мещанского мира, обреченного на погибель. Собственно образы еды здесь не возникают, но красноречивый облик «сытых» становится ключевой характеристикой прежней прогнившей жизни.
Не так часто гастрономические мотивы встречаются в лирике А. Ахматовой. Упоминаемые кушанья становятся порой изысканной деталью, создающей фон, помогающей почувствовать настроение, как, например, в стихотворении «Вечером»: «Свежо и остро пахли морем // На блюде устрицы во льду» [10, с. 43]. Утонченная кулинарная подробность помогает читателю ощутить атмосферу вечерней встречи лирической героини с любимым в ресторане. Упоминание гастрономических деталей в другом стихотворении также способствует воссозданию настроения, духа артистических собраний, о которых вспоминает лирическая героиня: «Да, я любила их, те сборища ночные, - // На маленьком столе стаканы ледяные, // Над черным кофеем пахучий, тонкий пар.» [10, с. 166].
Необычные, фантастические блюда зачастую упоминаются в лирике И. Северянина. Ярчайшие примеры - «Гастрономы древности» или знаменитое «Мороженое из сирени», где небывалое кушанье становится символом столь же небывалых, изощренных творческих находок. «Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!» [11, с. 56] - призывает Северянин, раскрывая перед читателями свои причудливые, порой намеренно вычурные поэтические фантазии. «В шампанское лилию! Шампанского в лилию!» [11, с. 59] - в этих строках из «Шампанского полонеза» соединяются образы изысканного напитка и необычного цветка, создавая ощущение праздника, творческого торжества. В стихотворении «Увертюра» «удивительно вкусно, искристо и остро» [11, с. 202] оказались поданы ананасы в шампанском - образ, который связан с представлением о поэзии, искусстве, не случайно именно эта метафора вынесена в заглавие соответствующего цикла. Невозможно не вспомнить призыв Маяковского: «Ешь ананасы, рябчиков жуй, // День твой последний приходит, буржуй» [5, т. 1, с. 148], - здесь «северянинский» гастрономический образ стал воплощением не творческих изысков, а растленной буржуазной пресыщенности, которой поэт пророчит самый скорый конец.
В лирике В. Шаламова образы еды играют зачастую совершенно иную роль и несут принципиально иные смыслы, нежели у тех поэтов, о которых шла речь. Это объясняется, прежде всего, спецификой трагического жизненного опыта поэта. Почти двадцать лет лагерей, постоянного ощущения голода и холода заставляли Шаламова совсем иначе осмысливать тему пищи. Само слово «пища» - в целом не самое частотное для поэзии - у Шаламова в стихах встречается неоднократно. Достаточно вспомнить строки из стихотворения «Белка»:
Ты по таинственным приметам Найдешь знакомое дупло, Дупло, где есть немножко света, А также пища и тепло [12, т. 3, с. 244].
Сравним с метафорой «пищи» у Маяковского в цитированном «Гимне обеду»: символические значения, вкладываемые Шаламовым и Маяковским в это слово, оказываются противоположными. Маяковский говорит о мещанском болоте, а у Шаламова «пища и тепло» ассоциируется с надеждой на жизнь; мысль о высшей мудрой гармонии природы дает лирическому герою силы и возможность выстоять в лагерном мире, искаженном и изуродованном.
Гастрономические образы неизменно соотносятся в лирике Шаламова с нравственными коннотациями и почти всегда вызывают представления о счастье, добре и тепле. Еда зачастую связывается у Шаламова образом мечты, как, например, в стихотворении «Исполнение желаний». Воображаемый лирический сюжет этого стихотворения - приход голодных и измученных людей в избу, где они обретают кров и пищу. Похлебка, которую наливает им хозяйка, кажется «горячим нектаром»: «Мы дружно чавкаем над миской // И обжигаем супом рты, // И счастье к нам подходит близко, // И исполняются мечты» [12, т. 3, с. 170]. А сама хозяйка, накормившая путников, представляется им «святой», «чудесной» - капли пота на ее лице производят впечатление сияния. Представления о добре, еде, тепле (как физическом, так и душевном) слиты воедино в образном ряду этого стихотворения.
Подобное соединение «физической» и «нравственной» граней в образах пищи и тепла в принципе характерно для поэзии Шаламова. Один из ярких примеров - стихотворение «Холодной кистью виноградной...». Лирический герой воображает, что «жить отправился на юг», и южная природа распахивает перед ним все свои сокровищницы: утро «стучится» в окно «холодной кистью виноградной», «краснеет земляника // своим веснушчатым лицом», «гроздья черно-бурых капель // висят в смородинных кустах», груша «кажется гитарой, // как самый музыкальный фрукт», «ноздреватая малина» спешит украсить собою праздничный стол... Южные фрукты - это символ мечты о другой жизни, наполненной добром и красотой. Но, в отличие от стихотворения «Исполнение желаний», здесь мечта входит в конфликтное столкновение с действительностью - последняя строфа возвращает в суровую и безнадежную реальность:
Все, кроме пареной брусники
И голубичного вина,
Они знавали лишь по книгам,
Видали только в грезах сна [12, т. 3, с. 20].
Символами этой безнадежной реальности становятся вновь образы еды (и питья) - «пареная брусника» и «голубичное вино». Скромные северные ягоды, брусника и голубика - вместо «ноздреватой малины» и виноградных кистей. Еда в этом стихотворении становится символом самой жизни - как воображаемого счастья, так и беспросветной реальности.
Образы еды в тех стихотворениях Шаламова, которые были рассмотрены выше, в целом достаточно привычны - миска супа, фрукты, ягоды. Но у Шаламова встречаются и пищевые метафоры весьма изысканные, по своей необычности и утонченности не уступающие северянинским (параллель такого рода далеко не случайна, ведь Шаламов очень высоко ценил лирику Северянина [12, т. 4, с. 300]). Правда, у Шаламова образы «кулинарных изысков» окрашены совсем иначе в эмоциональном плане:
В тарелке оловянной
Нам солнце подают,
По блюдечкам стеклянным
Небрежно разольют.
Чтоб завтраком отличным
Доволен был любой,
Несут кисель брусничный
На льдинке голубой [12, т. 3, с. 157].
Солнце, поданное в оловянной тарелке, и брусничный кисель «на льдинке голубой» - своего рода «фантазийная гастрономия». Но если у Северянина, например, эксцентричные кулинарные образы выступали как символы неповторимости и специфики его поэтического искусства, то у Шаламова ничуть не менее оригинальные «лакомства» воплощают совсем иные смыслы - трагизм положения человека на грани между жизнью и смертью. Солнце «в оловянной тарелке» - единственное, чем подкрепляются физические силы лагерника. Продуктивным было бы сопоставление образа солнца в поэзии символистов - Бальмонта или А. Белого - и Шаламова. В лирике рубежа XIX-XX вв. метафора солнца воплощает творческий экстаз, «горение» и созидательный жар художника («Будем как солнце» Бальмонта, «Золото в лазури» А. Белого и др.), а у Шаламова в рассмотренном стихотворении образ солнца сближен с обыденным, бытовым миром - он ассоциируется с «пищей», «едой», солнце «подают» «в тарелке оловянной». Подобная смена ракурса восприятия возникает не потому, что идея творческого горения для Шаламова менее важна и значима, чем для символистов, а потому, что для реализации этой идеи необходимо прежде всего выжить, а само существование лагерника находилось в ежеминутной и каждодневной опасности.
«Пищей» в стихотворениях Шаламова становится и само небо, как, например, в коротком стихотворении «Я жив не единым хлебом.»:
Я жив не единым хлебом,
А утром, на холодке, Кусочек сухого неба Размачиваю в реке... [12, т. 3, с. 262].
Только «кусочком» неба, размоченным в реке, поэт и может спастись от смерти. Странный, необыкновенный образ неба как еды, «яства» оказывается трагическим символом жизни и выживания там, где выжить, казалось бы, невозможно. Характерно, что метафора неба в качестве «пищи» появляется у Шаламова не единожды - в стихотворении «Нет, я совсем не почтальон.» лирический герой получает от своей родины «кусок неба» в качестве «дара»: