В первом рижском письме Киреевский не более чем телеграфно обозначил буквально пару опорных пунктов, пригодных для двух больших самостоятельных эпистолярных сюжетов («Сегодня целый день провел я в расхаживании, в разъезде по городу, которого достопримечательности показывал мне этот милый, толстый прокурор (Петерсон. - М. К.). Сейчас из музея, где видел немцев, немцев, которые еще ein ges- chmach [нем. с большим вкусом] тех немцев, к которым еду» [Киреевский, 2018, с. 263]), но ни один из них под его пером не получил никакого развития, - казалось бы, по уважительной причине: «Прощайте, - объясняет автор родным, - уже 1 час, а завтра мне надобно вставать в 6- ть...» [Киреевский, 2018, с. 263]. На следующий день он пишет домой второе - объемное - письмо, в котором, как можно было ожидать, намеченные эпистолярные сюжеты будут развиты, но этого не происходит. Автор намечает другие, которые точно так же обрываются на этапе завязки. Между тем, он облекает повествование о них в форму саммари - преподносит как некий вывод, сделанный после знакомства с Ригой, и вновь прибегает к телеграфному стилю, более того - к нумерации: «Интересного в Риге я видел 1-е Die Domkirche, где недавно отвалился камень и открылся замуровленный человек: это был рыцарь, заколовший епископа в этой церкви: вот повесть для Погодина. Церковь сама стара только снаружи, а внутри все перекрашено, забелено и - чисто. 2. Дом Шварцгейтеров, das Schwarz- haghauter, которого зала превращена в новую, но из-под нового можно отгадать и весело отгадывать бывшее старое. Я многое осматривал еще, но интересного, кроме этого, не видал; был, однако в музее, смотрел водопровод и беспрестанно гляжу на памятник 12-го года, который стоит перед моими окнами. Это такая же холодная металлическая Слава, какая стоит у нас на Красных воротах, только вместо Красных ворот узенькая колонна, вместо Москвы Рига, вместо - и пр. Забыл еще интересное: постыдный столп, к которому привязывали преступников» [Киреевский, 2018, с. 266-267].
Как можно заметить, Киреевский тяготится традицией травелога, воспринятой путевым дневником и письмом, - описывать свой путь, достопримечательности, виды, стараться дать адресатам как можно более полное представление о посещенном месте. С ощутимой неохотой он констатировал посещение музея (даже дважды), осмотр водопровода и памятника, практически совсем не раскрыв содержание уведенного, - не пояснив даже, в каком музее был. Вероятно, по его мысли, достопримечательности и их описания в путевой литературе достаточно единообразны и хорошо известны всем его современникам, в том числе членам семьи, останавливаться на них ему неинтересно. Характерны слова, завершающие его саммари. «Довольны ли вы моей аккуратностью?» [Киреевский, 2018, с. 267] - спрашивает он у близких, не осознавая, что не рассказал, в сущности, ничего, и думая, что отдал дань традиции. Но, впрочем, сразу прибавляет: «Чего я не рассказал, то легко можете отгадать» [Киреевский, 2018, с. 267]. Молодой эпистолограф четко разделяет неинтересное и интересное ему, предпочитая останавливаться только на последнем. Примечательно, что этого последнего оказывается гораздо меньше, чем первого. Европа слишком хорошо известна и не слишком интересна, буквально декларируют письма Киреевского, выражая высшую степень русского европеизма и одновременно высшую степень его преодоления. То же самое обнаруживают и последующие письма.
Дрезден и Дрезденская картинная галерея в письмах И. В. Киреевского
Интересна предпринятая им попытка рассказать родным о посещении Дрездена, куда он заехал в начале апреля 1830 г. по пути из Берлина к брату в Мюнхен, и знаменитой Дрезденской картинной галереи. Он предпринял эту попытку дважды: во-первых, в письме к Петру в Мюнхен, во-вторых, в письме к родным в Москву. Обращаясь к брату, эпистоло- граф максимально редуцировал обещанное было первыми строками описание: «Из любопытных вещей, виденных мною, первое место занимает здешняя картинная галерея. Слишком длинно было бы рассказывать все особенности впечатлений, которые я вынес оттуда. Скажу только, что здесь в первый раз видел я одну Мадонну Рафаеля, которая мне крепко понравилась, или, лучше сказать, посердечилась» [Киреевский, 2018, с. 291-292]. Вместо описания галереи - речь об одной картине, а точнее, о личном впечатлении от нее, - на фоне карамзинских «Писем.» и травелогов первой трети XIX в. очень неожиданном: «.чем больше я всматривался в Мадонну, тем живее являлся предо мною образ Машки (сестры, М. В. Киреевской. - М. К.) и, наконец, так завладел мною, что я из-за него почти не понимал других картин, и на Рубенса и Фандика смотрел, как на обои» [Киреевский, 2018, с. 292]. Иван далее осведомляется у Петра: «Видел ли ты, и сколько раз, твою Мюнхенскую галерею, которая, как говорят, одна из замечательнейших в Европе?» [Киреевский, 2018, с. 292], - но тут же дает понять, что лично ему ни она, ни впечатления брата от нее неинтересны, поскольку прибавляет: «Не можешь ли ты прислать мне что-нибудь из твоего путешествия и мюнхенской жизни для Погодина или Дельвига, который издает «Литер<атурную> газету» вместе с Пушкиным, Баратынским и Вяземским? Оба велели просить тебя об этом» [Киреевский, 2018, с. 292]. И поясняет в отношении себя: «Я также обещал обоим; но мои наблюдения были до сих пор так индивидуальны, как говорят немцы, что могут быть интересны только для близких, кому я сам интересен. Общелюбопытного я видел еще немного, а то, что видел, стоит большого труда обделать в хорошую журнальную статью, - а для журнального труда мне до сих пор не было времени» [Киреевский, 2018, с. 292-293]. В письме к семье, по прошествии нескольких недель, Киреевский еще более, хотя более, казалось бы, уже и некуда, редуцировал свой отзыв о картинной галерее, как и о самом Дрездене: «В Дрездене пробыл я три дня, видал галерею, слышал славный концерт и лучших певцов и музыкантов <...>. Город самый я вам описывать не стану, потому что дерзко, да к тому же вы можете расспросить об нем у Пушкиных. <...>. Музыку описывать нельзя, галерею описывать много. Скажу только, что Рафаелевой Мадонны я не понял; в Корреджиевой Магдалене, кот. искал, но не мог найти ничего нового и отличного от конрадовской и крепко подозреваю последнего, что он не сам скопировал, а украл свою копию у какого-нибудь отличного мастера. Зато другие картины произвели на меня тем большее впечатление; но если бы я хотел вам рассказать впечатление от этих картин, то говорил бы не об них, и потому оставляю это до свидания» [Киреевский, 2018, с. 294-295].
Итак, как и в ранних, рижских, письмах, Киреевский четко разграничивает, с одной стороны, описание достопримечательностей, с другой - личные впечатления. Первое, занимало, как можно вспомнить, очень важное место в «Письма русского путешественника» (ср. о том же Дрездене и Дрезденской галерее: «Дрезден едва ли уступает Берлину в огромности домов; но только улицы здесь гораздо теснее. Жителей считается в Дрездене около 35 000: очень не много по обширности города и величине домов! <...> пошел я в славную картинную галерею, которая почитается одною из первых в Европе. Я был там три часа, но на многие картины не успел и глаз оборотить; не три часа, а несколько месяцев надобно, чтобы хорошенько осмотреть сию галерею. Я рассматривал со вниманием Рафаэлеву Марию (Которая держит на руках Младенца, и перед Которой стоят на коленях Св. Сикстус и Варвара); Корреджиеву ночь о которой столько писано и говорено было, и в которой наиболее удивляются смеси света со тьмою.» [Карамзин, 1984, с. 51-53] - и далее на полстраницы перечень увиденных картин с их краткими характеристиками, очень информативный текст) и в последующих ему текстах. Целую страницу посвятил описанию Дрездена и Рожалин, но, улавливая тенденции своей эпохи, эпохи романтизма, постарался заключить рассказ личными субъективными приоритетами и суждениями: «Если в Дрездене нет пищи для рассеянности, то много пособий для человека, преданного учению: огромная Королевская библиотека <...>, хорошие частные библиотеки для чтения, много книжных лавок, музеум...» [[Рожалин], с. 299300]. По мысли же Киреевского, описание в духе Карамзина уместно в опубликованном сочинении, - скажем, в журнальной статье, - но не в частном письме. Подготовку такого описания он понимает как дело большое, долгое, трудоемкое, на которое у него сейчас нет времени, и, кроме того, усматривает проблему в отборе материала: многие сведения о Европе общедоступны и общеизвестны (так, о Дрездене можно «расспросить <...> у Пушкиных»), вместе с тем «общелюбопытного», действительно заслуживающего внимания читательской аудитории, Киреевский- аналитик, прожив несколько месяцев в Берлине и посетив Дрезден, «видел еще немного», - в противовес Карамзину, Рожалину и другим авторам, в центре внимания которых было «все примечательное» (слово, по наблюдению Н. Г. Морозовой, неоднократно повторяющееся на страницах европейских писем Д. И. Фонвизина) [Морозова, 2007, с. 163].
Наиболее уместным в частных семейных письмах молодой эпистолограф считает изложение личного отношения к увиденному, что глубоко логично с учетом того, что главная тема этих писем - он и его любимая семья, по которой он скучает и которая, как он знает, скучает по нему. Личное отношение к европейским реалиям у молодого эпистолографа «двупланово». Оно складывается, во-первых, из впечатлений и, во- вторых, из анализа и оценки. Слово «впечатление», поддерживаемое такими синонимами, как «понравилась», «посердечилась», выступает в европейских письмах Киреевского одним из ключевых и играет гораздо большую роль, чем в книге Карамзина, где, разумеется, тоже отображалось личное отношение к увиденному (ср., напр., весьма сжато о впечатлении в связи с Дрезденом: «Ввечеру гулял я в саду, который называется Zwinger Garten [нем. Цвингеровский сад], и который хотя не велик, однако ж, приятен» [Карамзин, 1984, с. 55], - и с Дрезденской картинной галереей: «Между прочими картинами есть прекрасные перспективы и такие живые изображения винограда и других плодов, что хочется их взять» [Карамзин, 1984, с. 55]). Это очень показательно, поскольку раскрывает живой процесс взаимодействия с Западом русского, прибывшего на Запад, непроизвольные реакции на европейские артефакты, - процесс, дополняемый и корректируемый (иногда оспариваемый) анализом. Впечатления и анализ, получающие в письмах Киреевского, с одной стороны, точно так же, как и у многих его современников - романтиков, а с другой - очень по-своему, предпочтение перед описанием достопримечательностей, вновь, с одной стороны, визуализируют (в частности, за счет интериоризации европейских реалий, имевшей место и в карамзинской книге), а с другой - нивелируют его русский европеизм. Показательно, что, предпочтя описанию Рафаэлевой Мадонны впечатление от нее, молодой эпистолограф увидел в ней сестру, «Машку», через это понял и почувствовал, полюбил что-то свое в картине - в итоге же не понял и не принял картину. В последующих письмах Киреевский не раз будет подвергать ее критике и повторять, что «язык не поднимается хвалить ее» [Киреевский, 2018, с. 317]. Итак, в его эпистолярии с течением времени анализ берет верх над впечатлением. Это, впрочем, было так и в отдельно взятом вышецитированном письме к родным, где могло быть объяснено его написанием по прошествии нескольких недель после посещения Дрездена и картинной галереи, когда впечатления несколько изгладились и сложились выводы. Интереснее другое: ни анализ, ни впечатления Киреевского, в сущности, ничего не сообщают родным о посещенной им галерее, точно так же как ничего нового они не сообщают им и о нем самом. Должно быть, осознав тупиковость ситуации, эпистолограф прекращает попытки, тем более что его впечатления, несильные с самого начала, планомерно ослабевают, а суждения оказываются не в пользу галереи («...Рафаелевой Мадонны <...> не понял; в Корреджиевой Магдалене <...> не мог найти ничего нового и отличного от Ко- нрадовской и крепко подозреваю последнего, что он <.> украл свою копию...»).
Немецкий театр в письмах И.В. Киреевского
Из всех реалий немецкой культурной жизни, ему, как и Грановскому, в наибольшей степени был интересен театр. Но очень недолго. Как и в отношении картинной галереи, в отношении театра опираясь на свои впечатления и суждения, Киреевский быстро в нем разочаровался. «.видел всех лучших актеров в хороших пиесах, - писал он родным, - но больше не пойду, потому что ни одно представление мне не пришлось по вкусу. Тасса, Гете, я смотрел даже с досадою, несмотря на то, что его играли лучшие актеры <...>. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что ни один актер не понял поэта.» [Киреевский, 2018, с. 274]. Оглядываясь вокруг, Киреевский замечает свое «несовпадение» с немецкой публикой, которая «в восторге» [Киреевский, 2018, с. 274] от этих представлений. Молодой аналитик очень быстро разочаровывается и в ней, понаблюдав за ее поведением и изучив ее реакцию: «В трагедиях всякий крик, особенно неуместный, непременно аплодирован. Все истинное, простое, естественное не замечено, как бы не было. <...> чем больше актеры горячатся, тем больше им хлопают; чем напыщеннее стих, тем больше восхищает он публику. <...> Немцы хохочут каждой глупости, аплодируют каждой непристойности» [Киреевский, 2018, с. 274-275]. Разочаровавшись в берлинском и вместе с ним в целом в немецком театре, Киреевский дал себе «зарок» [Киреевский, 2018, с. 283] больше там не бывать - возможно, по этой причине и не посетил дрезденский.
Аналитик расширяет сферу своих наблюдений за немцами - и приходит к схожим выводам. «Я вслушивался в разговоры простого народа на улицах, - пишет он родным, - и заметил: они вообще любят шутить, но с удивлением заметил также, что шутки их почти всегда одни и те же. Сегодня он повторит с удовольствием ту же замысловатость, которую отпустил вчера, завтра также не придумает к ней ничего нового и, несмотря на то, повторит опять <...> новое он поймет и примет не прежде, как слышавши раз двадцать от других. Оттого нет ничего глупее, как видеть смеющегося немца, а он смеется непрестанно» [Киреевский, 2018, с. 275]. «Вслушиваясь», «видя» и «с удивлением замечая» косность и глупость немцев, отсутствие у них естественности и эстетического вкуса, проявляемую и в отношении к искусству, и безотносительно к нему, - Киреевский с удовольствием занимает позицию непричастности к ним, наблюдателя, аналитика, русского, во многом их превосходящего, лучше понимающего произведения немецкой классики, чем они. Он с удовольствием стоит на позиции «не-путешественника», подчеркнуто не стремящегося обозреть и «присвоить» все достижения европейской культуры, не испытывающего пиитета перед ней, строго критичного и избирательного в ее отношении, и особенно не желает ассимилироваться с современными немцами.
Избранная Киреевским позиция аналитика-«не-путешественника» требовала от него стремления к объективности, и он действительно не торопится с оценками. Замечая отрицательные моменты, ищет и положительные, фиксирует как те, так и другие в письмах к родным. Скажем, признавая за трагедией Раупаха «Генрих VI» «неестественность и нехудожественность целого и частей», - говорит о «красоте и силе» отдельных стихов и об «эффектности некоторых сцен», которые «невольно увлекают и трогают» [Киреевский, 2018, с. 274]. Часть новых немецких комедий оказывается, по его словам, «гораздо лучше на сцене» [Киреевский, 2018, с. 274], чем он ожидал, а немецкая публика - не хуже, чем русская (которая «так же безвкусна и глупа» [там же]), и даже «более образованна» [Киреевский, 2018, с. 274]. Некатегоричные, отрицательноположительные, но с очень большим перевесом отрицательных перед положительными, суждения Киреевского о немцах предстают тем более уничижительными.
европейское письмо киреевский литературный
Немецкий университет и профессура в письмах И. В. Киреевского
Отринув театр и другие стороны немецкой жизни, Киреевский сосредоточился на том, ради чего прибыл в Германию. Он много, больше, чем в России, читает, с усердием посещает лекции в Берлинском, а затем в Мюнхенском университете; не довольствуясь стенами аудиторий, бывает на дому у таких известных ученых, как Г. В. Ф. Гегель, Ф. В. Й. Шеллинг, Л. Окен. Старается извлечь из пребывания в Германии максимальную пользу. Университет, лекции становятся одной из ключевых тем европейских писем Киреевского, что составляет яркое отличие его «не-путешествия» от путешествий героя Карамзина и многочисленных травелогов, затрагивавших эту тему лишь по касательной (ср. в карамзинских «Письмах...»: «Я познакомился здесь (в Страсбурге. - М. К.) с одним магистром, очень любезным человеком, который водил меня в университет, в анатомический театр, в медицинский сад, и который ныне за обедом и за ужином пил здоровье отечественных друзей моих» [Карамзин, 1984, с. 96]).
В отличие от всех других сторон немецкой жизни, в отношении науки и университета Киреевский склонен занимать позицию не столько аналитика, сколько ученика. Впрочем, как это, казалось бы, ни невозможно, сквозь ученика в нем всегда проглядывает наблюдатель-аналитик. Верный себе, молодой эпистолограф старается не спешить с выводами, но, начав посещать университетские занятия, он в первом письме к семье, от <11-13 (23-25) февраля 1830 г.>, едва сдерживает восторг. Эта эмоция почти совсем отсутствовала или была очень сдержанна в «Письмах.» Карамзина, старательно позиционировавшего своего «русского путешественника» «на равных» с европейцами, человеком, воспитанным на европейской культуре, привыкшим к ней, не удивляющимся и не восхищающимся ей в сколько-нибудь большой степени. Восторг выдает в Киреевском ученика. Его переполняют положительные эмоции от тех лекций, которые он уже успел послушать («Я был два раза на лекции у Риттера. Он читает географию <...>. Один час перед его кафедрою полезнее целого года одинокого чтения. Каждое слово его было для меня новостью <...>. Присоедините к этому дар слова, отменно приятный, спокойный и немножко поэтический.» [Киреевский, 2018, с. 270]), и он с нетерпением ожидает дальнейших занятий. «Кроме Риттера, - сообщает Киреевский, как чувствуется, с радостным волнением, на одном дыхании, - я буду еще слушать Раумера, про- фесс<ора> новейшей истории Stuhr, также профессора восемнадцатого столетия, и, может быть, некоторых других.» [Киреевский, 2018, с. 270]. В приведенных строках Киреевский выражает обычное для своих современников- соотечественников, прибывших в Европу, отношение к ней и к ее университету; такое же, какое обнаруживали и Грановский, Неверов, Станкевич. Но, в отличие от них, он даже в стенах университета не забывает о семье, стремясь разделить с ней его пользу: «Каждую лекцию я буду записывать и присылать вам экстракты всего интересного» [Киреевский, 2018, с. 270]. Правда, в отличие, скажем, от П. И. Макарова, в «Письмах из Лондона» успешно «уравновесившего» отрицательные наблюдения над европейской жизнью - положительными, Киреевский от письма к письму все менее преуспевает в отношении последних.