Европейские письма И.В. Киреевского в литературном контексте
Марина Дмитриевна Кузьмина
Аннотация
В статье рассматриваются письма И. В. Киреевского, написанные в 1830 г. во время пребывания в Германии и адресованные семье. Они включаются в современный им контекст корреспонденций русских путешественников по Европе, направлявших в Россию и, как правило, публиковавших свои тексты. Авторы травелогов, все без исключения, имели в виду традиции «Писем русских путешественников» Н. М. Карамзина, синтезировавших возможности путевого и эпистолярного жанра и во многих отношениях открывших новую эпоху в литературе. Письма Ивана Киреевского выделяются не только на их фоне, но и на фоне частных писем брата, Петра Киреевского, и друга, Николая Рожалина, находившихся в Германии одновременно с ним и часть времени даже проживших вместе с ним в Мюнхене. В отличие от них, он воспринимал свое пребывание в Германии и рефлесировал в посланиях к родным принципиально как «не- путешествие». «...цель моя - не смотреть, а учиться», - настаивал он. Во-первых, ситуация «не-путешествия», а во-вторых, особые права, даваемые сугубо частной семейной перепиской, и прежде всего право предельной избирательности, позволило ему не описывать свое пребывание в Европе в традициях книги Карамзина, поддержанных многочисленными травелогами начала XIX в. Иван Киреевский не живописует родным ни красоты природы, ни достопримечательности. По его посланиям невозможно составить себе сколько-нибудь целостное представление о загранице. Не описывая путешествие, Киреевский выступает в роли скорее наблюдателя-аналитика в отношении к Западной Европе и выносит нелестное суждение о ней. Гораздо больше его интересует покинутая Россия и покинутая любимая семья, остающаяся центральной темой его заграничных писем. Это позволило ему решить задачу, стоявшую перед авторами и травелогов, и публиковавшихся частных писем из путешествия - преодолеть инерцию карамзинской книги и найти ей альтернативу
Ключевые слова: И.В. Киреевский; травелог; путешествие; не-путешествие; путевое письмо; эпистолярный жанр; Н. М. Карамзин; «Письма русского путешественника»
I.V. Kireevsky's european letters in literary context
Marina D. Kuzmina
Abstract
The article deals with I. V Kireevsky's letters, written in 1830 during his stay in Germany and addressed to his family. They are incorporated into the contemporary context of correspondence from Russian travelers in Europe who sent their letters to Russia and, as a rule, published them. All the authors of travelogues without exception had in mind the tradition of N. M. Karamzin's Letters of Russian Travelers which combined the potential of the travel and epistolary genres and, in many respects, opened a new era in literature. Ivan Kireevsky's letters proved remarkable compared not only to other letters of this kind, but also to private letters of his brother, Peter Kireevsky, and his friend, Nikolai Rozhalin, who were in Germany simultaneously with him and even lived with him in Munich for some time. In contrast to them, he viewed his stay in Germany as fundamentally as a «non-travel» in his letters to his family. «... my goal is not to watch, but to learn», he insisted. Both the «non-travel» situation and the special rights of strictly private family correspondence, as well as his utmost selectivity, allowed him not to describe his stay in Europe in Karamzin's tradition supported by numerous travelogues of the early XIX century. Ivan Kireevsky describes to his relatives neither the beauties of nature nor the sights. It is impossible to get any kind of a holistic view of foreign countries from his letters. Rather than describing the journey, Kireevsky acts as an analyst-observer with respect to Western Europe and makes an unflattering judgment of it. He is much more interested in the abandoned Russia and his abandoned beloved family, which remains the central theme of his letters abroad. This allowed him to solve the problem faced by the authors of both travelogues and private letters from journeys - to overcome the inertia of Karamzin's book and find an alternative to it.
Key words: I. V Kireevsky; travelogue; travel; non-travel; travel letter; epistolary genre; N. M. Karamzin; «Letters from a Russian Traveler»
Введение
В первой трети XIX в., когда письмо становится, по Ю. Н. Тынянову, «литературным фактом», - в число ведущих жанров выдвигается и травелог. Оба, по наблюдению Т. А. Роболи, включаются в число «культивируемых» литературных жанров из материала, находившегося «...за пределами высокой литературы» и составлявшего «литературный быт» [Роболи, 1926, с. 43]. Оба сохраняют связь с «бытом», дающую им преимущества. Как указывали исследователи травелога, он испытывал «большее, по сравнению с другими жанрами, влияние внелитературных обстоятельств, что определило и большую способность жанра непосредственно сообщаться с действительностью» [Гуминский, 1979, с. 23], открываться ей, охватывать «неорганизованное течение самой жизни» [Ивашина, 1979, с. 8]. То же самое нужно сказать и о письме. Одновременно переживая период расцвета и реализуя полноту своих возможностей, оба жанра обнаруживают немало общих черт, как, впрочем, и различий. Думается, теми и другими обусловлено начавшееся активное взаимодействие обоих жанров, дополнявших и обогащавших друг друга. Этот процесс облегчала присущая и травелогу, и письму, во-первых, большая свобода сюжетно-композиционного построения [см. подр.: Гуминский, 1979, с. 6-7]; во-вторых - поливалентность. Даваемые современными исследователями травелогу характеристики жанра- «полилога», «метажанра», «над -жанра» [Пен- ская, 2013; Пономарев, 2013, с. 8-16; Шульгун, 2012] в полной мере могут быть отнесены и к письму. Подобно травелогу, оно легко включает в себя разные жанровые элементы. Один из основных для травелога - письмо, а для письма - травелог.
Впервые в истории русской литературы синтез возможностей путевого и эпистолярного жанров, очень емкий и масштабный, осуществил Н. М. Карамзин в «Письмах русского путешественника», появившихся в преддверии XIX в. и ознаменовавших новую эпоху. На рубежноэпохальный характер его книги указывали, пожалуй, все писавшие о ней. Обобщая суждения исследователей и подводя итог своим наблюдениям, В. М. Гуминский называет ее «важнейшим памятником самоопределения новой русской литературы» [Гуминский, 2017, с. 323].
Традиции «Писем русского путешественника» Н.М. Карамзина
Действительно, кажется, все без исключения русские путешественники на Запад конца XVIII - первой трети XIX в. имели в виду «Письма.» Карамзина. К поездке готовились по его книге, которую затем «проверяли» в ходе пути - либо с радостью соглашались с суждениями главного героя, либо с не меньшей радостью их оспаривали. Примечательно, что отец и сын, С. Т. и К. С. Аксаковы, независимо друг от друга и практически синхронно вспоминают о ней. Проводив Константина 7 июня 1838 г. в путешествие по Европе, Сергей Тимофеевич 10-го писал ему: «Вчера я имел время пробежать первый том „Писем русского путешественника^'; он произвел на меня особенное впечатление, ведь ты поедешь по той самой дороге!» [Аксаков С. Т., 1838, л. 6]. Константин, в свою очередь, едва отправившись в путь, 19 июня из Риги уведомлял родителей: «Собираюсь нынче же писать вам <...> большое письмо, где отдам возможный отчет о моем путешествии наподобие „Писем русского путешественника”» [Аксаков К. С., 1838, с. 78]. Не упоминая о книге Карамзина, младший брат Ивана Киреевского Петр, уехавший на Запад в 1829 г., опирается на заложенные ею традиции в своих письмах к родным. В печать неоднократно попадают фрагменты из европейских писем друга Киреевских Н. М. Рожалина, часть времени прожившего за границей (в Мюнхене) вместе с ними, - к их матери, А. П. Елагиной. Одна из публикаций имела характерный заголовок, отсылающий к карамзинской книге: «Отрывки из частных писем русского путешественника» [Рожалин, 1830]. И действительно, автор «частных писем» во многом наследовал традиции Карамзина: живописал европейские виды, выказывая свое отношение к ним. Очень показательно, например, письмо от 4 июня 1829 г., представляющее собой своеобразное продолжение «Писем русского путешественника».
Нерецепция карамзинских традиций в эпи- столярии И. В. Киреевского
Тем примечательнее нерецепция карамзинских традиций в письмах Ивана Киреевского, отправившегося на Запад вслед за братом в 1830 г. Возможно, сказывалось то, что он воспринимал свою поездку как не-путешествие. Он ехал не осматривать достопримечательности и пейзажи, а учиться, именно поэтому его выбор пал не на самую интересную и живописную часть Европы - Германию, куда со времен Петра I было принято ездить с образовательной целью. Это, по характеристике современного исследователя, входило «...в качестве едва ли не самого необходимого, высшего элемента в общую систему образования привилегированного класса» [Гуминский, 2017, с. 288]. Кроме Германии, Киреевский ничего и не видел. Испрашивая разрешение на поездку у отчима, А. А. Елагина, и советуясь о ней с родственником и другом В. А. Жуковским, во многом заменившим осиротевшим в детстве Киреевским отца, Иван писал им одно и то же: «.цель моя - не смотреть, а учиться (здесь и далее курсив авторов цитируемых сочинений. - М. К.)» [Киреевский, 2018, с. 235], «.я еду не забавляться, а учиться» [Киреевский, 2018, с. 243]. Свято чтя благословение «Друга-Отца» [Киреевский, 2018, с. 328], Жуковского, который сам не раз посетил - и полюбил Германию [см. подр.: Лебедева, Янушкевич, 2000; Никонова, 2013], перед одной из поездок туда писал Елагиной, что «путешествие оживит и расширит душу» [Жуковский, 2020, с. 69], чего он, очевидно, ожидал и для Ивана, почему и посоветовал ему отправиться туда, - Иван поехал учиться в Берлин, откуда через Дрезден затем перебрался в Мюнхен, где вместе с братом продолжил обучение. Одно другому, впрочем, не мешало. Можно было и учиться, и пользоваться возможностями путешественника, впервые оказавшегося в Европе, как это сделал Петр Киреевский и как отчасти делали позже прибывшие в Берлин же, и тоже с целью обучения, Т. Н. Грановский, Я. М. Неверов и Н. В. Станкевич, а также до них многие другие их соотечественники [см.: Козлов, 2003, с. 78137; Кунеус, 1987; Морозова, 2008]. Не самая живописная часть Европы, Германия, была - наряду с Францией, Италией и Англией, - люби- мейшим местом для посещения у русских в XIX в. [см. подр.: Жданов, 2017, с. 170; Морозова, 2007; Фарафонова, 2016, с. 267]. Прибывшие туда русские путешественники ее охотно описывали - как в произведениях, предназначенных для публикации («Письма.» Карамзина, «Путешествие по Саксонии, Австрии и Италии в 1800, 1801 и 1802 годах» Ф. П. Лубяновского и др.), так и в частных письмах. Грановский и его друзья на фоне других мало актуализировали традиции карамзинской книги, - увлеченные «буффонадным» характером своей дружеской переписки, сближающим ее с арзамасской [см. подр. о последней: Гинзбург, 1987 а; Гинзбург, 1987 б]. Возможно, Киреевскому эти традиции представлялись не очень уместными в семейном эпистолярии. Хотя не только П. Киреевский, К. Аксаков, Н. Рожалин, но и Жуковский, пример которого должен был быть очень важным для Ивана, учли их в семейной переписке.
И.В. Киреевский - наблюдатель-аналитик
Е. И. Анненкова точно заметила, что Киреевский в Европе, «.вероятно, ощущает себя не путешественником, который на все готов смотреть, а скорее аналитиком.» и что критичные высказывания, которые он позволяет себе в отношении Германии и немцев, «.уже дают знать о скором размежевании русской мысли на славянофильство и западничество и предвещают будущие длительные размышления о ментальном несходстве русского и западного миров» [Анненкова, 2016, с. 51]. Действительно, в отличие от героя карамзинских «Писем.» и большинства последующих путешественников, «не-путешественник» Киреевский - в первую очередь аналитик. Из выделенных в обобщающей работе Г. В. Шпака четырех стратегий репрезентации пространства (или, как он их еще называет, авторских позиций относительно фиксируемого пространства), имеющих место в травелогах: «преодоление» (по характеристике исследователя, «метафора жизни»), «освоение» («метафора истории»), «изучение» («метафора истины»), «со-знание» («метафора красоты») [Шпак, 2016, с. 266], - для его эпистолярия наиболее характерна третья, побуждающая занять «метапозицию» [Шпак, 2016, с. 266]. Именно «метапозиция», главным образом, и раскрывается в строках эпистолярия Киреевского, посвященных Европе. Он нарушает достигнутую в карамзин- ских «Письмах...» соразмерность между анализом и переживанием - в пользу первого и в ущерб второму.
При этом Киреевский сообщает родным в письмах и свои суждения о Европе, и впечатления от нее, и иногда некоторые сведения о ней, но не в тех формах и пропорциях, и не по тем причинам, по которым это делали Карамзин и его последователи. Для молодого «не- путешественника» сообщение этих сведений стало, главным образом, возможностью не разлучаться с близкими: стараясь информировать их о своей жизни в Германии, он давал им возможность соприсутствовать и сопереживать ему, не терять его из вида, и сам, как очевидно, чувствовал потребность разделять с ними все, чем живет. Характерно, что брату, Петру, Иван направил всего пару писем, из которых сохранилось второе (от <16-21 марта (28 марта) - 1 апреля>), с минимальными сведениями о Берлине и о его пребывании там (в тексте, правда, упоминается, что они были в первом письме, но неизвестно, в каком объеме): Петр тоже находился в Европе, хотя не в Берлине, а в Мюнхене, и братья вскоре должны были воссоединиться. Остальным же членам семьи, которые из России не выезжали и в разлуке с которыми Киреевский-старший рассчитывал прожить годы, он писал значительно чаще и сообщал значительно больше «европейских» сведений. Но не общезначимых, а значимых для него и его семьи. Сужение круга адресатов до узкого семейного привело к персонализации содержания.
Избирательность И.В. Киреевского-эпистолографа к европейским реалиям
В отличие от Карамзина и путешественников первой трети XIX в., Киреевский-аналитик очень избирателен к европейским реалиям. Далеко не все и даже не многие из них он готов описывать. В наименьшей степени его внимание привлекло то, что обычно завораживает путешественников и традиционно лежит в основе сюжетов травело- гов, - пейзажи и достопримечательности. Значимость того и другого в путевой литературе даже позволила О. С. Тополовой выделить ее особую жанровую форму - «описание» [Тополова, 2013]. Открытие пейзажа как способа психологической характеристики (а также создание мифопоэтического образа - земного Рая либо его антипода), - как известно, одна из заслуг Карамзина- сентименталиста перед русской литературой. «Природоописания» (С. С. Жданов) играют существенную роль и в его «Письмах.» (а что указывал еще В. В. Сиповский [Сиповский, 1899, с. 401-409]), и в травелогах его последователей [см.: Жданов, 2018, с. 171-172]. Слабое внимание к этому аспекту снижает эмоциональность рецепции автора в отношении Европы, отображая слабый интерес к ней, неувлеченность ею. Киреевский относительно пейзажа пояснял родным: «Вы знаете, что я никогда не был энтузиастом природы.» [Киреевский, 2018, с. 312]. С ним в этом равнодушии к европейским видам соотносим, разве что, Грановский, для которого, как он пояснял, «природа хороша, но человек все-таки занимательнее и лучше» [Грановский, 2010, с. 302]. Еще более странно невнимание Киреевского к достопримечательностям, тоже роднящее его с Грановским. Но последний проявлял, по крайней мере, интерес к театру, о посещении которого неоднократно с увлечением писал в Россию. Первое же его европейское письмо и вовсе примечательно, поскольку составляет исключение на фоне других его писем: оно выдержано в традиции травелогов. Выступая в нем в роли «путешественника», автор описывает перипетии своего пути (путешествие как основа сюжета - одна из характерных черт травелога), достопримечательности и живописные виды. Думается, на тот момент он еще не определился со своей бытийной и эпистолярной позицией.
Киреевский же с ней определился с самого начала и, редко направляя домой письма, имел время ее обдумать. Очень любопытна рецепция традиции травелогов в его эпистолярии. Направляясь в Германию через Дерпт и Ригу, он пишет родным достаточно много и подробно, - но почти исключительно о семье. Поводом для этого становится не только свежая разлука с ней и тоска по ней, но и люди или места, встретившиеся ему по пути и обострившие переживание семейной темы. Так, непосещение «бабушки» [Киреевский, 2018, с. 264], Е. А. Протасовой, дом которой в Дерпте он проезжал глубокой ночью, или, наоборот, посещение в Риге прокурора О. Петерсона, живо напомнившего об оставленном в Москве дядюшке, А. П. Петерсоне, сводном брате матери, и, следовательно, обо всей семье, - выступают как полноправные темы писем. Они настолько поглощают внимание автора, что его попытки наряду с ними хотя бы в некоторой степени дать адресатам, несомненно, ожидаемую этими последними информацию о том, о чем обычно сообщают путешественники, - оказываются несостоятельными.