Организация жизни первобытной общины во многом была предопределена системой табу. Обряд инициации в этом контексте можно рассматривать как проверку готовности молодых членов племени к самоограничениям, удостоверение их способности соблюдать запреты. Ритуальный праздник, на котором все эти запреты отменялись, служил психологической отдушиной, позволявшей на время ослабить напряжение, вызванное необходимостью постоянного ограничения естественных желаний. Соответственно, в мифологической перспективе он был символическим разыгрыванием «золотого века», когда человек был частью природы, никаких запретов ещё не было и все делали то, чего желали. Однако, как утверждают мифы самых различных народов, человек отпал от природы, вышел из животного состояния и за этот «изначальный грех» должен расплачиваться подчинением нормам.
Хотя многие табу имели моральное значение, они ещё не были моралью в полном смысле слова. Точнее говоря, это была, употребляя термин Л. Кольберга, доконвенци- ональная мораль, приблизительно соответствующая состоянию нравственного сознания ребёнка, который не совершает плохих поступков лишь из-за боязни наказания. Табу поддерживалось исключительно страхом перед санкциями. Невыполнение базовых табу вело к смерти: нарушителя убивали члены племени, либо он сам умирал от осознания ужаса содеянного. Фактически человек был полностью подавлен коллективом и лишён свободы выбора. Частично освободившись от рабства инстинктов, он попал в ещё более изощрённое рабство общинных табу. Однако теперь у него уже было сознание, достаточно развитое для того, чтобы осмыслить это состояние и осмелиться противостоять ему.
Тем не менее, полное подчинение индивида коллективным нормам, основанным на табу и суггестии, ведёт к ряду проблем. Интересы и потребности индивида здесь принимаются во внимание только в той мере, в какой они способствуют выживанию коллектива. В остальных случаях они жёстко подавляются, провоцируя внутренне напряжение и подсознательное противодействие: «В самом деле, достигшая своего расцвета в чистом виде суггестия даже с биологической точки зрения таит в себе катастрофу. Столь велика эта сила воздействия одного организма на рефлексы другого, что в принципе она может нарушить течение любых физиологических функций, прервать удовлетворение неотложнейших биологических потребностей, привести к гибели» [10, с. 195]. Первым шагом для освобождения от тирании суггестии является негативная реакция на неё - контрсуггестия.
Основной предпосылкой для успешной контрсуггестии считается развитие мыслительных способностей человека. Умение отличать истинное от ложного, естественное от сверхъестественного, осознание причинно-следственных связей между явлениями, отделение их от случайных со впадений - всё это формирует критичное отношение к нормам. Человеку с развитым критическим мышлением, полагает Н. Д. Субботина, нельзя ничего внушить: его можно только убедить, предъявив доказательства своей правоты.
Распространение критического мышления привело ко второму нормотворческому повороту: «Таким образом, развитие мышления дважды ломало основу общественного регулирования. В первый раз, возникнув в процессе антропосоциогенеза, оно ликвидировало инстинктивную регуляцию. Во второй раз, с установлением цивилизации, логическое мышление подорвало (но не уничтожило полностью) регуляцию, базирующуюся на суггестии» [11, с. 34].
Условия для развития критического мышления были в целом подготовлены неолитической революцией, приведшей к социальному расслоению общества и разрушившей родоплеменные связи. В ходе этой революции усложнилась социальная структура, появились города, возникли крупные государства, толчок для развития получила культура, появились религия и философия. В ряде высокоорганизованных городских структур человек обрёл определённую степень независимости от общины. Иными словами, появление контрсуггестии знаменует начало истории.
В процессе перехода к новой форме регуляции нормы различных социальных групп критически переосмысливаются, и на их основании вырабатывается более широкое понимание морали, которое может служить основой для сосуществования множества общин в одном обществе. Пик этого процесса, по мнению К. Ясперса, приходится на период между 800 и 200 гг. до н. э., названный им «осевым временем». В это время жили Конфуций, Будда, Моисей, Сократ и другие выдающиеся личности, заложившие нормативные основания мировых религий и ведущих философских систем. А. А. Гусейнов называет их «великими моралистами», поскольку те «во-первых, предложили нравственно акцентированные жизненные программы, каждый из них разработал собственную оригинальную модель сознательного существования, в рамках которой нравственные обязанности человека соединяются со стремлением к благополучию и счастью, во-вторых, они испытали эти программы собственным опытом, явив собой конкретные образцы того понимания жизни, которое они обосновывали и убеждённо проповедовали» [5, с. 58].
Фокус нормотворчества в «осевое время», таким образом, смещается с коллектива на свободного и автономного индивида. Моральная норма в отличие от табу реализуется осознанно, свободно и добровольно (а не из страха возмездия); имеет развёрнутое философское или религиозное обоснование, способное убедить критически настроенного субъекта; а санкция за её нарушение - это уже не неминуемая смерть, а общественное неодобрение и угрызения совести. При этом нельзя утверждать, что индивид при переходе на новый уровень морального развития отбрасывает нормативное наследие предшествующих традиций. Скорее, он сравнивает, пересматривает, творчески перерабатывает и обобщает его со своей уникальной позиции. Именно в этом поле напряжения между традицией и свободным выбором возникает мораль в полном смысле этого слова. В каждом отдельном случае человек должен делать свой моральный выбор, учитывая как сложившуюся традицию, так и собственные убеждения. В этом смысле нормотворчество - это занятие не только «великих моралистов», но и (хотя и в несоизмеримо меньшем историческом масштабе) каждого индивида, совершающего свободный моральный выбор в конкретных обстоятельствах своей жизни.
По мнению Г. В. Ф. Гегеля, для европейской культуры вершиной этого процесса является философия Сократа: «Центральным пунктом всего всемирно-исторического поворота, составляющего сократовский принцип, является то, что место оракулов заняло свидетельство духа индивидуумов, и что субъект взял на себя акт принятия решения» [2, с. 70].
Греческий полис предоставил своим гражданам широкие права и свободу, прецедентов которой в предшествующей истории не было. Сократ исходил из первичности этой свободы, как для теоретического познания, так и для практического поведения. Мудрым, по его мнению, может быть лишь тот человек, который не порабощён формальными нормами, расхожими мнениями и общепринятыми моделями рассуждений. Путь к познанию начинается с сомнения во всём, что кажется всем известным и само собой разумеющимся. Сомнительным для него представляется всё, что дано в готовом виде, а истинным - то, до чего человек дошёл сам, используя собственный разум. Собственно, поэтому Сократ никогда не передавал знаний в готовом виде, а собеседникам лишь провоцировал их в своих диалогах на то, чтобы они сами пришли к истине. В соответствии с этим и мораль для Сократа - это не следование исхоженными дорогами, а выбор правильного пути на основании собственного разума.
На примерах собственной жизни и смерти Сократ доказал, что многовековые нравственные традиции можно и нужно переосмысливать со своей индивидуальной позиции, продвигаясь вперёд по пути морального совершенства. Однако такая позиция показалась большинству сограждан Сократа опасным инакомыслием, ведущим к разрушению системы традиционных ценностей. Сократа обвинили в том, что он вводит новых богов (понимая под богом «демона» Сократа, представлявшего его внутренний голос). Голос совести и разума (в отличие от гласа оракула) всё ещё представлялся большинству чем-то случайным, а следование ему - опасным.
Сократ выступил против традиции, был уничтожен традицией, но, в конечном итоге, победил традицию. Идеи Сократа заложили основу того магистрального пути, по которому пошла европейская философия, принявшая положения о главенстве разума и о свободе индивидуального морального выбора в качестве исходных пунктов теоретической рефлексии.
Вся система моральных норм, начиная с Сократа, сфокусирована, прежде всего, на индивиде. Не случайно фундаментом нормативности в этот период становится золотое правило нравственности («не делайте другим того, чего не хотите себе»), в соответствии с которым человек должен действовать определённым образом по отношению к другим не потому, что так говорит авторитет (община, оракул), а потому что он сам, сообразуясь со своими желаниями, приходит к выводу, что это правильно. По мнению А. А. Гусейнова, «золотое правило в свёрнутом виде содержит этическую стратегию поведения, сформулированную по контрасту и в противовес нравственным устоям первобытного, доцивилизационного (родоплеменного, кланового) строя жизни, который держался на двух фундаментальных принципах: а) изначальном, безусловном разделении людей на “своих” и “чужих”;
б) коллективной ответственности индивидов в пределах родовой общности. Золотое правило задаёт нравственную перспективу, в которой радикальным образом снимаются оба этих принципа. По контрасту с ними а) формулируется равенство людей независимо от какой бы то ни было их групповой принадлежности и б) утверждается принцип индивидуальной ответственности поведения» [6, с. 657].
Таким образом, в результате кризиса системы родовой регуляции фокус нормотворческой деятельности сместился с коллектива на индивида, принимающего ответственность за своё решение. Самые яркие примеры таких индивидов представлены именами Конфуция, Будды, Сократа и других «великих моралистов». Уделом всех остальных остаётся лишь стремиться к этим вершинам путём индивидуальных усилий, работы над собой, самосовершенствования: тех практик, которые греческие философы называли «заботой о себе».
Нормотворческий потенциал античной философии базировался на человеке, взятом в его единичности и самостоятельно принимающем разумные решения. Последовательное развитие этой линии мысли оставляло человека «наедине с собой», без стабильной поддержки и опоры при решении морально значимых дилемм. Пути спасения от неизбежно возникающих при этом одиночества, неопределённости, душевного раскола человеку предлагала, прежде всего, религия. Мировоззренческие ориентиры эпохи Средневековья определило христианство, заложившее основу для третьего нормотворческого поворота в европейской истории и культуры.
Человек в религии не может быть один. Основная функция религии - воссоединять, связывать (геНдаге) человека с Другим - в первую очередь с Богом. В свою очередь, необходимым условием таких отношений является тесная эмоциональная связь с ближним: «Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» [Ин. 4:20]. Религия в этом смысле есть преодоление единичности: рядом с «Я» всегда присутствует «Ты». Поэтому основные христианские добродетели (в отличие от античных мудрости, мужества и благоразумия) неустранимо диалогичны: вера, надежда и любовь всегда являются верой в кого-то, надеждой на кого-то, любовью к кому-то.
Субъектом нормотворчества в христианстве становится не изолированный индивид, а человек в его единстве с Богом, с ближним, с церковью как сообществом верующих. Фундамент этого единства - это любовь, которая в самом ярком виде обозначает чувственное стремление человека к единству, в котором человек (в отличие от члена родовой общины) остаётся собой, не растворяясь в коллективе и не лишаясь свободы выбора. Г. Гегель писал об этой особенности так: «Истинная сущность любви состоит в том, чтобы отказаться от сознания самого себя, забыть себя в другом я и, однако, в этом же исчезновении и забвении впервые обрести самого себя и обладать самим собою» [3, с. 107]. Любовь в этом смысле есть преодоление абстрактных рассудочных границ и различий, выход из состояния душевного раскола в пространство полноты жизни, раскрытие перспективы бесконечности. Способность любить ближнего удостоверяет способность любить Бога, а любовь к Богу задаёт основания для нормотворчества, начальным источником которого (как, впрочем, и всего остального в мире) является Бог.
Фундаментом христианской нормативности является заповедь любви: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя» [Лк. 10:27]. Заповедь любви близка к золотому правилу. Она возникла на фундаменте этого правила и, в определённой степени, является его развитием и усилением [1]. Однако, в то же время, по ряду параметров она является его преодолением, в той мере как сам религиозный контекст, в который включено золотое правило, является преодолением индивидуалистического античного мировоззрения: