Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования
Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова
Байрон и Наполеон: опыт интерпретации творческой биографии Байрона и поэмы «Паломничество Чайльда Гарольда»
В.М. Толмачёв
Аннотация
байрон наполеон поэт эксцентрик
В статье исследуются психологические и творческие аспекты самоотождествления Байрона с Наполеоном. Разнообразнее всего этот опыт отражен в поэме «Паломничество Чайльда Гарольда». Детально проанализировав наиболее значимые высказывания Байрона о Наполеоне (письма, дневники, воспоминания современников), этапах его биографии, автор находит им соответствия как в собственной биографии Байрона, стилизовавшейся им в наполеоновском духе, так и в четырех песнях поэмы. «Грэнд-тур», писательский триумф в Лондоне -- исходная фаза байроновского наполеонизма (Песни 1--11), стихийная трансформация себя молодым поэтом-эксцентриком из ниоткуда в революционного первого консула литературы, законодателя литературной моды. Вынужденный отъезд из Великобритании и путешествие по наполеоновским местам Европы, проекция Наполеона на свою биографию, природу или своих литературных героев -- осмысление масштаба своей теперь уже осознанной наполеонической миссии (Песнь III). Итальянский этап творческой биографии Байрона -- возвращение поэта к жизни уже в роли императора поэзии, а также его предвидение своей гибели (Греция как эквивалент острова св. Елены). Сакрализация Байроном своей поэтической миссии объясняет значение ключевой сцены Песни IV (обнаружение лирическим героем «храма в храме» в римском Соборе св. апостола Петра; встреча с «богом неведомым»). Поэма в целом предстает как квест и опыт инициации, уравнивающей поэзию и герметическое знание.
Ключевые слова: Байрон; Наполеон; фактология байроновской рецепции Наполеона; самоотождествление поэта с Наполеоном; образы Байрона-Наполеона в «Паломничестве Чайльда Гарольда»; поэма как разновидность романтической автобиографии; принципы деления поэмы на песни; Байрон как Наполеон литературы; сакрализация Байроном своего поэтического призвания.
Abstract
This article examines psychological and literary aspects of Byron's selfidentification with Napoleon in Childe Harold's Pilgrimage. Byron's remarks about Napoleon in letters, diaries, talks, and recollections of contemporaries correlate with what can be found in Byron's biography, which Byron stylized in a Napoleonic way, and in the four cantos of his poem. The `Grand tour', the poet's hayday, is Byron's initial stage of napoleonism (Cantos I-II), which brought about his spontaneous transformation from an eccentric young poet from nowhere to the first revolutionary council of literature and a legislator of literary fashion. A forced departure from Great Britain, the consequent visits to Napoleon places in Europe, the conscientious projection of Napoleon upon his own biography and his literary characters, all this shows that Byron was very well aware of his Napoleonic mission and was now thinking of how great it was (Canto III). The Italian period of Byron's literary biography shows the poet was making a comeback as a poetical emperor, but it also reveals that he had a premonition of his own death (Greece as a parallel to Saint Helena Island). Sacralization by Byron of his poetical mission is the key to the denouement in Canto IV, where the lyrical hero finds a “temple within a temple” at St. Peter's Cathedral in Rome and encounters `the god unknown'. The poem is structured like a quest or an experience of initiation, which turns it into a symbol of hermetic.
Key words: Byron; Napoleon; Byron's reception of Napoleon; Byron's selfidentification with Napoleon; images of Byron-Napoleon in Childe Harold's Pilgrimage; Romantic autobiography; principles of dividing a poem into parts; Byron as the Napoleon of literature; his poetical mission and its sacralization.
Тема «Байрон и Наполеон» достаточно очевидна. Во-первых, в романтической культуре первой половины XIX в. Наполеон стал важнейшим символом героики, борьбы с деспотическим роком. Во-вторых, Байрон -- младший современник Бонапарта, связанных с ним исторических событий, и фигура француза так или иначе не могла не интриговать его, как она интриговала множество байроновских современников1 -- скажем, Л. ван Бетховена, посвятившего ему свою Симфонию № 3 («Героическую») в 1803 г. (затем, правда, посвящение было снято), или участника русского похода Стендаля, который наполеоновское тождество стиля и человека считал для себя образцовым. Как правило, раннее очарование Бонапартом сменялось затем более трезвым отношением к нему (творчество В. Гюго). Байроновский казус сложнее.
Напомним, что Наполеон существует в мире Байрона образно. Речь идет о пяти стихотворениях 1814--1816 годов -- «Ода к Наполеону Бонапарту» («Ode to Napoleon Buonaparte», опубл. 16 апреля 1814 г.); «Прощание Наполеона» («Napoleon's Farewell», опубл. 30 июля 1815 г.); «С французского» («From the French», опубл. 15 марта 1816 г.); «Звезда Почетного легиона» («Ode on the Star of “The Legion of Honour”», опубл. 7 апреля 1816 г.) «С французского» («Ode [From the French]», опубл. 15 марта 1816 г.) См., напр.: Bainbridge, Simon. Napoleon and English Romanticism. Cambridge, 1995. Стихотворения Байрона приведены в порядке их написания. Впервые под именем автора на титульной обложке вошли в поэтическую книгу «Стихи» («Poems», 1816), открывавшуюся не подписанной вступительной заметкой Дж. Хобхауса.; о явной или угадываемой теме Наполеона в поэмах «Корсар», «Лара», «Прометей», «Паломничество Чайльда Гарольда» «Паломничество Чайльд-Гарольда» в широко известном русском переводе В. Левика (1972), цитирующемся в настоящем издании. Перевод названия Левиком учитывает традицию восприятия поэзии Байрона русскими писателями XIX в., но вместе с тем предстает несколько архаичным в свете современных принципов транслитерации английских имен и названий; кроме того, Левик опускает труднопереводимый подзаголовок поэмы (“A Romaunt”), который, на наш взгляд, следует переводить как «Роман», что отсылает к стилистике названия средневековых поэм («Роман о Розе» и др.). Именно этот смысл, как известно, был обыгран А.С. Пушкиным в его байроническом «романе в стихах»., «Дон Жуан», «Бронзовый век». Кроме того, он фигурирует в наследии Байрона как историческое лицо (более 20 раз, по нашим подсчетам, упоминающееся в доступных нам письмах и дневниках поэта), а также, если воспользоваться выражением В. Набокова, в виде «метафизического культа» [Набоков, 1999: 249]. В связи с этим многие исследователи Байрона -- от Андре Моруа с его биографией Наполеона (1930) Первое русское изд.: Моруа, Андре. Байрон / Пер. с фр. М. Богословской. М., 1937. до скончавшегося в 2015 г. председателя Байроновского общества сэра Питера Кохрена (доклад «Байрон и Наполеон» на международной конференции в Гданьске, сделанный 13 мая 2003 г.) или Мэлкема Келсалла (монография «Политика Байрона» Kelsall, Malcolm. Byron's Politics. Sussex: Harvester, 1987.) и Джона Клабба (серия статей 1993--2006 годов, среди них такие превосходные работы, как «Между императором и ссылкой: Байрон и Наполеон. 1814--1816», 1997 Clubbe J. Between Emperor and Exile: Byron and Napoleon, The Journal of the International Napoleonic Society. V.1. 1997. №1 (April).; «Бетховен, Байрон и Наполеон», 2000) весьма обстоятельно касались ее с фактологической точки зрения Среди отечественных исследователей это в первую очередь Н.Я. Дьяконова; см., напр.: Дьяконова Н. Байрон в годы изгнания. Л: Худож. лит., 1974; Дьяконова Н.Я. Лирическая поэзия Байрона. М.: Наука, 1975..
Опираясь на доступные нам издания писем и дневников Байрона Марченду [Byron 1950; 2015]. Самое полное издание писем (3000 единиц) и дневников Байрона принадлежат Лесли Марченду ([Byron, 1973-1982; 1995]. Все переводы цитат из вышеназванных изданий принадлежат автору статьи. Русские издания: [Байрон, 1963; 1989]., попробуем внести в понимание темы новые штрихи на материале поэмы «Паломничество Чайльда Гарольда: Роман» (Childe Harold's Pilgrimage: A Romaunt; писалась с 1809 г.; публ. Песен I и II -- 1812, Песни III --1816, Песни IV -- 1818; общее книжное изд. -- 1819), наполеоновское измерение которой, по нашему мнению, весьма многомерно, касается не только соответствующей тематики, образности, но и принципов работы воображения поэта (стилизация собственной биографии), а также построения композиции. В первую очередь нас будут интересовать творческо-психологические обстоятельства самоотождествления поэта с Наполеоном, которого Байрон лично никогда не встречал, но который вместе с тем стал путеводной звездой его поэзии. Что же касается самого императора, то, скорее всего, он о Байроне не имел никакого представления. До 1816 г. не существовало переводов Байрона на французский. Когда же сосланный на остров св. Елены Наполеон стал впервые в жизни учить английский язык и читать по-английски, Байрон не входил в его круг чтения. Тем не менее любопытно, что в изгнании бывший император ознакомился с книгой ближайшего друга Байрона, также своего горячего почитателя, Джона Кэма Хобхауса (1786--1869) «Письма англичанина, жителя Парижа, в последнее царствование императора Наполеона» (“The Substance of Some Letters Written by an Englishman Resident at Paris during the Last Reign of Napoleon”, 1816; фр. пер. 1817), на титульном листе которой имелось посвящение Байрону.
Без преувеличения, поэма о Чайльде Гарольде (ее своеобразным продолжением следует считать многочастного «Дон Жуана», поэму, также в значительной степени автобиографическую и не оконченную автором) -- первая последовательно романтическая поэма, своего рода неклассическая вариация «Энеиды» (странствие вечно бездомного поэта-изгнанника по жизни) и прототип позднейших «хождений поэтов перед самими собой» (выражение А. Белого), от «Евгения Онегина» до «Бесплодной земли» и паундовских «Песен». Имеются в виду не столько ее собственно поэтические достоинства или архетипический образ ультра-индивидуалиста, сколько неуловимость жанра. Речь идет как о нестойком сочетании автобиографии, травелога, пикарески, политической сатиры, вгЬм рШт дикой природы и экзотических ландшафтов, исторических экскурсов, вставных «оммажей» или «поэтических надгробий» (леди Байрон; Уингфилд, Ч.С. Мэтьюз, дочь Ада), пространных повествовательных кусков, фрагментов, лирических озарений, иронического дистанцирования автора от героя или, напротив, их сближения и т.д., так и о смешении нарративного времени в поэме (прошлое/настоящее), что сказывается на прихотливом замедлении/убыстрении его ритма, но главное -- на стихийном «разрастании» текста, -- текста, отражающего знаменитую романтическую универсализацию изменчивости через поэзию, безостановочное, как бы поэтическое, движение мира, а вместе с ним и активирующего это движение автора. Реально в поэме Байрона, писавшейся по частям шесть лет, при разном жизненном и творческом настрое, не один Чайльд, бегущий то ли от самого себя, к некоей границе, на край света, то ли к самому себе, своего рода источнику мудрости, а несколько Чайльдов. Предупреждение автора читателю в предисловии к поэме о том, что она не о нем самом, не лишено глубинного смысла. Памятуя о словах Абрама Терца (А. Синявского) по поводу «Евгения Онегина» («какая-то всепроникаемость Пушкина, умение испаряться и возникать внезапно... всюду сующего нос, неуловимого и вездесущего, универсального человека Никто. Пушкин нарочито писал роман ни о чем ... Проследите, как последовательно осуществляется подмена одного направления другим, третьим, пятым, десятым, так что к концу строфы забывается, о чем говорилось в ее начале» [Терц, 1993: 6, 64]), мы можем адаптировать их к «Чайльду Гарольду» и утверждать в особом смысле, что это поэма без «героя».
И вместе с тем всегда и во всех своих порой неожиданных блужданиях, отражениях, самоотражениях, взлетах, скачках, «танцах» она -- само кажущееся олицетворение путешествия без цели, триумфа поэтической стихии, о герое -- в данном случае о той структурирующей материал лирической силе «субъективного эпоса» См. об этом у старшего современника Байрона, Гёте, восхищавшегося английским поэтом: «Роман -- это субъективная эпопея, в которой автор испрашивает дозволения на свой лад перетолковывать мир. А стало быть, весь вопрос в том, обладает ли он своим собственным ладом» [Гёте, 1975: 580--581]., которая обеспечивает непредсказуемое выстраивание самых разных и относительно случайно накопленных элементов поэтического видения в нечто безусловное, объектное -- подобие строящегося, растущего с участием «вечного» поэта-скитальца Храма. Поскольку слова “Childe” и “pilgrimage” подразумевают наличие ожидающего посвящения в рыцаря и святыни, рыцарского паломничества к ней, то у Байрона речь идет фактически о квазирелигиозном обожествлении поэта и поэзии, ибо ни о какой абсолютной ценности выше поэзии в поэме не говорится.
Сделаем предположение, что под стать этой программной романтической неуловимости жанра «Чайльда Гарольда», а также обыгрывания в «бесконечной» поэме символа либо бегства от самого себя (человека), либо приближения к самому себе (поэту), и образ, точнее, различные образы и воплощения Наполеона в поэме.
Имеет смысл выделить наиболее колоритные эпизоды байроновской рецепции Бонапарта. Об истоках интереса юного лорда к Наполеону известно мало. Однако в любом случае нельзя не отметить в самом начале XIX столетия двух в европейском масштабе максимально несопоставимых величин -- уже легендарного француза и безвестного шотландского гордеца с больной ногой.
Итак, отец Байрона, шотландец Джон Байрон (известный как «Сумасшедший Джек» за свою склонность к мотовству и разгульной жизни), в сентябре 1790 г. фактически сбежал от жены и долгов во Францию, где умер в августе 1792 г. Тем не менее, его политически просвещенная вдова, вдохновляясь чтением газет, вопреки всем эскападам покойного и его беспутному поведению на континенте постаралась внушить сыну сочувственное отношение как к отцу, так и к французской революции. Трудно сказать, в чем именно она преуспела, но когда Байрон с согласия своего опекуна лорда Карлайла учился в Хэрроу (1801--1805), частной школе неподалеку от Лондона, ему принадлежал бюст Наполеона, которым он в 1803 г. всячески бравировал, упрямо ставил на видном месте. Учитывая обстоятельства фактической англо-французской войны и протесты школьников-патриотов, жест, напоминающий об эскападе теккереевской Бекки Шарп (та, покидая школу в 1814 г., выкрикивает к ужасу подруги: «Да здравствует император!» Роман «Ярмарка тщеславия» (1848), гл. 1.), был, по меньшей мере, отважным, если не рискованным. Подобная демонстративная влюбленность в Наполеона объяснима не только высокомерием, провокативным поведением, отличавшим юного лорда, не только его выбором героя для подражания (вышедший из народных недр гений революционной эпохи, республиканизма), но и психологически.
Безусловно немало зная о Наполеоне, а этот интерес не слабел у него со временем вплоть до появления «Мемориала Святой Елены» (1822-1823) графа Э.О. де Лас Каза, Байрон, нуждавшейся в идеальном отцовстве, а также в средствах борьбы с комплексом неполноценности (из-за врожденной хромоты) мог проецировать на себя детство Наполеона (Корсика/Шотландия), его честолюбие, позерство, невысокий рост, склонность к полноте (см. запись поэта в дневнике от 17 ноября 1813 года., III: 212]), итальянский акцент (Байрон не сразу избавился в Хэрроу от шотландского акцента), а также стремительный путь от корсиканской безвестности к мировой славе и фатализм (см., например, запись в дневнике от 18 февраля 1814 г., где в связи с Наполеоном как человеком рока Байрон цитирует «Оды» Горация: “Omnes eodem cogimur, etc.” «Все должны следовать путям судьбы» (лат.). [Lansdown, 2015: 159]).
Последнее для кальвиниста, с детства уверовавшего на основании врожденной хромоты в свою роковую печать Каина, было важно: поэт всегда помнил о предсказании гадалки, обещавшей ему несчастливый брак и смерть в 37 лет. Тем не менее настойчиво повторяя о своем желании отдаться «велениям неотвратимой судьбы» (разговор с леди Бессингтон от 16 мая 1823 г. [Байрон, 1989: 295]), Байрон вопреки прорицаниям и собственным предчувствиям, снам инстинктивно верил в свою звезду. Стихотворение «Звезда Почетного легиона» написано о комете, бросающей вызов самому солнцу, о «мы», «прекрасных в гордой смерти» (здесь и далее перевод Вяч. Иванова), -- в равной степени как о Наполеоне, так и о себе. Наконец, в плане отождествления себя с Бонапартом необычно звучат (уже в 1812 г.!) следующие слова: «Подобно Наполеону, я всегда испытывал большое отвращение к женщинам, и это отношение к ним сформировалось не в спешке, но на основании собственного фатального опыта» [Моруа, 1992: 128].
Первая фаза байроновского наполеонизма связана с «грэнд-туром» (традиционной в начале XIX в. поездкой молодого англичанина по странам Европы, призванной завершить его образование и воспитание), обстоятельства которого положены в основу первых двух песен «Чайльда Гарольда» (опубликовано в марте 1812 г.). Речь идет о двухлетнем путешествии Байрона и Хобхауса, начавшемся с прибытия в Лиссабон 7 июля 1809 г. и продлившемся до июля 1811 г. Наполеон в первых песнях не фигурирует, хотя многое в них обусловлено его незримым присутствием. С одной стороны, маршрут Байрона (Лиссабон, Севилья, Кадис, Гибралтар, Мальта, Сардиния, Патры, Янина, Миссолонги, Дельфы, Парнас, Афины, Смирна, Эфес, Константинополь) старательно огибает все подконтрольные императору и его войскам территории. О громких сражениях лета 1809 г. между французами и португальцами, испанцами, поддерживавшими их англичанами (битвы при Вимейро, Талавере), знатный турист, прежде всего отдающий должное, о чем повествует «Чайльд Гарольд», севильским красавицам или корриде, знает лишь понаслышке. Тем не менее, считая важным упомянуть в поэме о воздействии войны на мирное население, риске путешествия, поддержке герильи, Байрон обрушивается не на армию Наполеона, а на своих соотечественников, которые после подписания в португальской Синтре договора между воюющими сторонами предоставляют войскам генерала Ж.А. Жюно свои суда для их транспортировки во Францию. Затем, минуя опасные места, Байрон продвигается в направлении Константинополя как бы путями Наполеона, его египетского похода. Он попадает на Мальту, затем добирается до Востока, где как своего рода конкистадор, полный, отметим, негодования по поводу англичан и английской политики, в отличие от Наполеона, добивается успехов -- встречается с властителем Эпира Али-пашой (в котором, отметим, различает «магометанского Бонапарта» См. письмо матери от 12 ноября 1809 г. [Lansdown, 2015: 59].) и его грозными албанцами, принят турецким султаном, переплывает в память о Леандре Геллеспонт, обозревает окрестности с вершин албанских гор и труднодоступного из-за военных действий Акрополя.