Организация внутренней жизни промысловых артелей. Внутренняя жизнь промысловых артелей также во многом соответствовала принципам организации мужских сообществ, находящихся за пределами домашней зоны, тех же воинских казачьих. Совпадает и система терминов, отражающих основные принципы таких организаций. Как и у казаков, у артельщиков-промысловиков существовали такие понятия, как атаман, круг, дуван и др. Атаманом назывался глава артели, который избирался из числа самых опытных и удачливых промысловиков. По свидетельству исследователей рыболовецких артелей на Каспии, атаман держал «своих подчиненных в полном страхе и в самой строгой дисциплине»; его решения были «безапелляционны», и каждый член артели выполнял их «без тени прекословия» [16]. Атаман распоряжался всеми работами, следил за порядком, мирил поссорившихся, наказывал виновных, отчитывался перед хозяином. В некоторых случаях он освобождался от определенных работ (например, от разделки туш), получая при этом свою долю. В исключительных случаях для принятия какого-либо ответственного решения собирался круг из числа самых опытных промысловиков [16]. Заводчиком или атаманом (определявшим ход работ и следившим за порядком) назывался выбираемый рыбаками Нижнего Дона глава их ватаги.
Охотничьими ватагами, собиравшимися на Дону для охоты на волков или сайгаков в XIX в., руководил специально избираемый на это время ватажный атаман - из числа опытных стариков или урядников [35]. При этом «ватажный» атаман обнаруживает сходство (по статусу и властным полномочиям) с «походным» атаманом, которого выбирали донские казаки на время воинского мероприятия (то есть в экстремальных условиях) и которому подчинялись также безоговорочно, в отличие от атамана станичного или наказного [30, с. 283].
Внутренняя структура промысловых артелей предполагала также наличие иерархии с выделением «неполноценных» их членов. Так, в артели тюленщиков иногда нанимались рабочие, выполнявшие за определенную плату «черную работу», которой признавалась гребля на веслах, засолка тюленьих шкур и пр. Каждый рыболов-артельщик имел помощника - кебёнщика, который занимался ремонтом орудий лова, получая за это строго оговоренную и фиксированную плату [33]. По сути, ни чернорабочие, ни кебенщики не являлись членами артелей, не имели права голоса, права на долю добычи и пр. На рыбных ловлях в низовьях Дона также практиковался наем казаками-рыбаками чернорабочих из среды малороссов [26, с. 57]. Интересно, что и в казачьей воинской среде (в Смутное время) зафиксирована категория чуров, состоявших при опытных казаках и представлявших собой нечто среднее между оруженосцем и слугой [26, с. 137]. Среди донских казаков также были широко распространены представления о таких видах работы, которые «не достойны казака». В случаях неизбежности их выполнения прибегали к найму лиц, не являющихся членами казачьих сообществ [12, с. 17].
В рамках отдельных промысловых артелей регламентировались условия труда и отдыха. Во время промысла никто не имел права ни под каким предлогом отлучаться из артели. У эмбенцев во время зимнего лова после трех дней напряженного труда четвертый определялся в качестве «дня отдохновения» [15, с. 17]. Вырабатывались внутри артелей и нормы обычного права. В первую очередь определялись запреты и прописывались способы наказания за нарушения и возмещения причиненных убытков. Так, за проверку чужих орудий лова нарушитель должен был возместить убыток отработкой или денежным штрафом. Пострадавший имел право на отдых в те дни, когда виновный выполнял за него работу. Воры изгонялись из артелей «без всякого изъятия» [20]. Особенно суровым наказаниям подвергались воры «со стороны», то есть те, кто не являлся членом артели. В качестве наказания, например, в рыболовецких артелях Нижней Волги использовали: избиение, протаскивание на шестах между двумя прорубями, иногда даже убийство [22]. В Войске Донском в середине XIX в. сложилась система фискальных и карательных мер, применявшихся к нарушителям казачьей рыбной монополии из числа малороссийских кресть- ян-хамов. Иногда противостояние принимало очень жесткий характер и нередко дело доходило до кровопролитных стычек [26, с. 56-57]. В низовьях Волги столь же жесткое противостояние в рыболовном промысле наблюдалось между русскими рыбаками и казахами Буке- евской Орды, которые нередко совершали набеги на промыслы, уводя лодки и забирая улов [13]. Организация охраны промыслов со стороны русских и погони за ворами здесь также была коллективной, основанной на тех же артельных принципах.
Раздел добычи, представления о доле. Строго регулировался в рыболовных и охотничьих артелях и раздел добычи (заработка). Анализ этой процедуры позволит нам вновь вернуться к пониманию значения в промысловых сообществах концепта доли, связанного с древними обрядовыми практиками. Большинство артельщиков нанимались к хозяину, оговаривая условие «дележа добычи натурой по давнему обычаю». В таких случаях хозяин находился как бы в доле артели [16]. В XIX в. члены артелей рыболовов все чаще получали в конце сезона заранее обговоренную плату с вычетом «хозяйских харчей». Рыболовы и охотники, имевшие свои орудия лова, «рядились» к хозяину с условием покупки у них добычи по договорной цене. При этом строго учитывалось качество и значимость в промысле орудий лова и охоты, вносимых в общий пай. Так, владелец лодки (у рыбаков) получал пятую часть добычи, владелец невода - половину, владелец сетей (у зайчатников) - две трети. По заключении договора обязательно устраивался «праздник» со спиртными напитками.
В ватагах, которые формировались донскими казаками, занимавшимися ловом рыбы в низовьях Дона, владелец волокуши был хозяином ватаги и при разделе наловленной рыбы получал три или четыре части «всего промысла». Каждый из забродчиков получал один пай. Показательно, что вся рыбная добыча имела название дуван, что указывает на связь рыболовецких ватаг с древним морским военным промыслом казаков и принципами их воинской организации [30, с. 369-373].
В военизированных сообществах донских казаков в ранний период их истории правилам дележа добычи вообще уделялось очень большое внимание. При этом исследователи уже опровергли мнение о наличии у казаков абсолютного равенства, показав на конкретных примерах, что при разделе полученной во время военных походов добычи - дувана - они учитывали не только место и роль каждого казака-воина в конкретном бою, но также и его социальный статус и воинский стаж. Не только атаман, но и опытные казаки вне зависимости от конкретного вклада в боевые действия получали больше, чем новички [29, с. 94]. Показательно, что и в артелях тюленьих бойцов при организации промысла и дележе добычи учитывался опыт его участников [33].
В охотничьих артелях донских казаков вырученные от продажи добычи деньги делились поровну между членами артели, но часть их шла на покупку вина, которое также распивалось сообща [35]. Пиры-беседы, устраиваемые казаками после удачной охоты, имели обрядовый характер. В более позднее время (XIX - начало XX в.) этот обычай сохранялся в виде обязательных магарычей, всегда выставлявшихся в виде хмельных напитков. Магарыч, выставляемый при «приходе со службы или похода, охоты или набега на черкес и татар», назывался спитьём с добьїчи [23]. Во всех перечисленных случаях речь шла не о простых пьянках, а об имеющих явно выраженный обрядовый характер, к тому же с магической подоплекой (возврат части добытого для обеспечения возможности дальнейшего получения), связанной, в свою очередь, с понятием жертвы и раздела общей доли. В некоторых рыбацких и бурлацких артелях, которые нанимались к «хозяину» промысла, существовала традиция устраивать коллективную гулянку в шинке сразу после получения от хозяина задатка. Такая гулянка называлась запивать ряд [5]. По материалам XIX в. известно, что коллективное распитие спиртных напитков практиковалось в казачьих общинах также при растрЯсе лугов - разделе по жребию сенокосных угодий. Для казаков-воинов, в ранний период своей истории не знавших ни земледелия, ни настоящей оседлости, именно спиртные напитки (первоначально - мед) выступали символами общей доли, в то время как в земледельческой традиции (в семейной зоне) такими символами обычно были изделия из зерен (выпечка и каши). В некоторых нижневолжских артелях при разделе добычи учитывался особый статус новичков. Так, в ватагах неводных рыбаков юноша, которого впервые приняли в артель, получал плату наравне со всеми, но был обязан поставить своим товарищам ведро водки в начале и в конце путины (тот же магарыч) [33, с. 27].
В практиках дележа охотничьей добычи или улова рыбы у казаков (астраханских и донских) просматривается и древний обычай передачи их части всем членам сообщества (в том числе и тем, кто не участвовал в промысле). Так, на Дону обычай предписывал после удачной охоты созывать друзей и соседей, чтобы разъесть вместе зверя. После этого следовал обход дворов, во время которого охотники делились с соседями остатками убитого зверя [28, с. 63]. В этом обычае явно просматриваются древние традиции раздела охотничьей добычи с сородичами и представления о земельных и водных ресурсах, как Божьих, подлежащих перераспределению между всеми членами сообщества.
В рыбном промысле особенно желательной была передача части рыбного улова малоимущим и «обделенным»: старым людям, вдовам, сиротам и пр. Так, у донских казаков зафиксирован обычай рыбных роздач, практикуемый старыми казаками, которые после выхода в отставку начинали заниматься рыбной ловлей и назывались рыбалками. При этом они никогда не продавали рыбный улов, а раздавали его всем желающим. В источниках особо оговаривается преимущественное занятие рыбной ловлей на Дону стариками, ушедшими из семей и посвятившими себя религиозным практикам [8]. Отношение к рыбной ловле, как к делу духовному и коллективному, проявлялось на Дону и в обычае собираться в артели для лова рыбы, например, на престольные праздники [30, с. 379]. После лова также сообща варили уху в больших котлах для общей трапезы. И коллективная ловля рыбы, и общий стол с ухой, и безвозмездная раздача рыбы указывают на сакральность таких практик, понимаемых как коллективное перераспределение общей доли.
Использовался при разделе добычи у промысловиков и принцип состязательности, отмеченный уже при захвате территорий и также отражающий их мужской характер. Так, у тюленщиков в XIX в. добыча распределялась в зависимости от степени участия в охоте и количества убитых тюленей. Вместе с тем в этих артелях, применительно к XVIII в., зафиксирован и принцип состязательности при выявлении доли каждого артельщика, определяемый терминами по ножу и на счастливого. За этими терминами стояло состязание по разделу туш убитых тюленей: плата каждого определялась количеством разделанных туш (обеловкой). При этом закончивший обеловку туш на своем участке имел право взять тушку у своего соседа [32, с. 27]. По сути, «счастье» (то есть доля-часть добычи) каждого участника обеловки определялось его сноровкой и опытом. Показательно, что если в обеловке принимали участие чернорабочие, они не получали своей доли, так как не были полноправными членами артелей. При этом обелованные ими туши делились между бойцами поровну. Однако и здесь были исключения. Если промысел был особо удачным (число убитых тюленей превышало тысячу), то распределение всей добычи осуществлялось «по ножу» между всеми участниками охоты. Для соблюдения справедливости при соревновательном разделе тюленщики оставляли на тушах свои метки. Права на добычу лишались лица, нарушившие принятые в артели правила, например, тишину во время охоты или правила резки [36, с. 21].
Результаты. Проведенный сравнительноисторический и культурологический анализ показал, что общие принципы организации мужских промысловых артелей рыбаков и охотников находят прямые аналогии с организационными принципами, характерными для архаичных мужских, в том числе воинских, традиций, например, для казачьих сообществ Дона и Волги в ранний период их истории. И вольный захват территорий, и их охрана, и раздел добычи, часто осуществляемые на принципах состязательности, основанных на понятиях силы, ловкости и удачливости, отражали древние мужские стратегии и тактики поведения в неосвоенном (диком, вольном) пространстве и в экстремальных условиях существования. Своеобразными, уходящими корнями к древним родовым практикам, были и представления промысловиков о добыче, трактуемой как общая доля, часть которой должна перераспределяться среди односельчан, и запреты на прикосновение женщин к атрибутам промысла, и промысловая магия.
Внутренняя организация большинства промысловых артелей также во многом демонстрирует схожесть с принципами мужских военизированных сообществ (мужских союзов, казачьих братств) с их внутренней иерархией, выборностью предводителя (атамана) и других должностных лиц, с открытостью судебных процедур, наличием общего собрания (круга) и пр.
Т.А. Бернштам, изучавшая артельное начало в организации рыбных промыслов у поморов, отмечала, что их артельные объединения на длительных морских промыслах представляли собой своеобразные промысловые общины, состоявшие только из мужчин, а принципы их организации представляли собой сложный комплекс сочетания норм обычного права общины на берегу и далеко не всегда согласованных с ними традиций общины на промысле [3, с. 163]. Как показывают наши материалы, мужские промысловые артели на Дону и Нижней Волги включали в себя лишь очень архаичные принципы земледельческих общин, и нет никаких оснований считать, что они были заимствованы ими у них. Речь скорее должна идти о самостоятельности большинства принципов мужских промысловых артелей (в том числе и воинских казачьих), по многим пунктам противопоставленных принципам общин мирных земледельцев.
Учитывая то обстоятельство, что колонизация русскими Дона и Нижнего Поволжья начиная с XVI в. осуществлялась преимущественно вольными казаками (занимавшимися также охотой и рыболовством), а позднее - русским промысловым населением, а формирование в регионе соседских поземельных общин началось гораздо позднее (с начала XVIII в.), есть основание утверждать, что народные принципы «казакования» и артельного начала, положенные в основу колонизации региона, впоследствии периодически возрождались в более позднее время в промысловой деятельности мужской части населения, закрепляя в общественном сознании прочные стереотипы выживания в экстремальных условиях с опорой на глубокую социальную и культурную архаику. Собственно народные формы самоорганизации существовали наряду с официальными структурами, представляя собой глубинный пласт социальной жизни, отдельные элементы которого дожили до конца XX века.