В дома он приносит урожай обильный, наполняет житницы доверху.
Он заставляет возводить города и жилища, строить дома по всей стране
И воздвигать храмы высокие, как горы.
Справившись со своими делами, оба брата, Энтен и Эмеш, решают отправиться в Ниппур, в «дом жизни», и почтить там благодарственными жертвами отца своего Энлиля. Эмеш несет различных животных, диких и домашних, а также птиц и всякие растения. Энтен несет драгоценные камни и металлы, деревья и рыб. Однако когда они приходят к порогу «дома жизни», завистливый Энтен начинает ссориться с братом. Они вступают в горячий спор, и наконец Эмеш говорит, что не признает за братом права называться «земледельцем богов». После этого оба отправляются в Экур, центральный храм бога Энлиля, и каждый излагает свою точку зрения. Энтен жалуется Энлилю:
«Отец мой Энлиль, ты поручил мне заботу о каналах, и я доставлял воду, дающую изобилие,
Сделал так, чтобы поле примыкало к полю, наполнил житницы доверху.
Приумножил зерно, брошенное в борозды,
Подобно Ашнан, благостной деве, заставил зерно произрастать.
А теперь Эмеш, тот. . . ., который ничего не понимает в земледелии,
Оттолкнул мою. . . руку, толкнул. . плечо,
Возле царского дворца. . . .»
Эмеш излагает свою версию ссоры. Он начинает с льстивых фраз, чтобы заручиться расположением Энлиля, однако заключительная часть его речи неожиданно коротка, и понять ее пока не удалось. После этого Энлиль отвечает Эмешу и Энтену:
«Воды, приносящие жизнь всем странам, поручены Энтену,
Земледельцу богов, который производит все.
Эмеш, сын мой, как же ты можешь сравнивать себя с твоим братом Энтеном!»
Высокие слова Энлиля полны глубокого смысла,
Решение его незыблемо, — кто осмелится противоречить?
Эмеш преклонил колени перед Энтеном, обратился к нему с молитвой,
В его дом он принес нектар, вино и пиво,
И братья пьют досыта нектар, веселящий сердце, пьют вино и пиво.
Эмеш дарит брату золото, серебро и лазурит.
Как братья и как друзья они радостно совершают возлияния…
В споре между Эмешем и Энтеном
Верный земледелец богов Энтен доказал, что он побелил Эмеша,
. . . . отцу Энлилю слава!
Третий литературный спор можно назвать «Инанна выбирает мужа». По форме он отличается от других произведений этого жанра. Это скорее маленькая пьеса с несколькими действующими лицами, каждое из которых поочередно появляется в нужный момент и произносит свою речь. Кроме того, здесь нет мифологического вступления. Таким образом, большая часть этого произведения не имеет формы спора, диалога, а представляет собой длинный монолог, в котором один из персонажей, вначале отвергнутый и удрученный, старается поправить дело, перечисляя свои достоинства. Правда, далее этот персонаж порывается завязать ссору со своим соперником, но тот по своему миролюбию, а также из осторожности предпочитает не вступать в борьбу и кончить дело миром.
В поэме четыре действующих лица: богиня Инанна, ее брат бог солнца Уту, бог пастухов Думузи и бог земледельцев Энкимду. Действие развивается следующим образом: после короткого и, кстати, сохранившегося лишь в отрывках вступления бог Уту обращается к своей сестре Инанне, уговаривая ее стать женой бога пастухов Думузи.
Брат ее, герой, воитель Уту,
Говорит непорочной Инанне:
«О моя сестра, пусть пастух женится на тебе!
О дева Инанна, почему ты не согласна?
Сливки у него превосходны, молоко у него превосходно.
Все, чего касается рука пастуха, расцветает.
О Инанна, пусть пастух Думузи женится на тебе!
О ты, украшенная драгоценностями, почему ты не согласна?
Свои превосходные сливки он будет пить вместе с тобой,
О защитница царей, почему ты не согласна?»
Инанна отказывается наотрез. Она решила выйти замуж за земледельца Энкимду:
«Пастух на мне не женится,
Своим новым одеянием он меня не укроет,
В свою тонкую шерсть он меня не оденет.
На мне, юной деве, женится земледелец,
Земледелец, выращивающий растения в изобилии,
Земледелец, выращивающий зерно в изобилии…».
После ряда плохо сохранившихся и малопонятных строк следует длинная речь пастуха, обращенная, видимо, к Инанне. В ней он перечисляет свои достоинства и старается доказать, что земледельцу с ним не сравниться.
«Земледелец лучше меня? Земледелец лучше меня? Земледелец, чем же он лучше меня?
Энкимду, человек каналов, плотин и плуга,
Чего у него больше, чем у меня, чего у земледельца больше, чем у меня?
Если он даст мне свое черное одеяние,
Я дам ему, земледельцу, мою черную овцу взамен.
Если он мне даст свое белое одеяние,
Я дам ему, земледельцу, мою белую овцу взамен.
Если он мне нальет своего пива наилучшего,
Я налью ему, земледельцу, моего желтого молока взамен.
Если он мне нальет своего пива хорошего,
Я налью ему, земледельцу, моего молока „кисим“ взамен.
Если он мне нальет своего пива соблазнительного,
Я налью ему, земледельцу, молока… взамен.
Если он мне нальет своего пива разведенного,
Я налью ему, земледельцу, молока растений взамен.
Если он мне даст хорошее питье,
Я дам ему, земледельцу, молока „итирда“ взамен.
Если он мне даст хорошего хлеба,
Я дам ему, земледельцу, сладкого сыра взамен.
Если он мне даст мелких бобов,
Я дам ему, земледельцу, маленькие сыры взамен.
А насытившись и напившись,
Я еще оставлю ему сливок,
Я еще оставлю ему молока.
Чего у него больше, чем у меня, чего у земледельца больше, чем у меня?»
В следующем отрывке пастух Думузи сидит на берегу реки и радуется. Очевидно, его доводы убедили Инанну и заставили ее изменить свое первоначальное решение. Здесь он и встречает Энкимду и начинает задирать своего соперника.
Он радовался, он радовался, сидя на глинистом берегу реки, он радовался!
На берегу, на берегу пастух радовался!
Он привел, пастух, он привел своих овец на берег.
Пастух ходил взад и вперед по берегу,
И к нему, пастуху, приблизился земледелец,
Земледелец Энкимду приблизился.
Думузи. . с земледельцем, царем каналов и плотин,
Пастух на его равнине,
Думузи на его равнине заводит с ним ссору,
Пастух Думузи на его равнине заводит с ним ссору.
Однако Энкимду, чтобы избежать ссоры, позволяет Думузи пасти стада на своих землях:
«С тобой, пастух, с тобой, пастух, с тобой
Из-за чего мне тягаться?
Пусть твои овцы щиплют траву на берегу реки,
Пусть твои овцы бродят среди моих возделанных земель,
Пусть они едят зерно на светлых полях Урука,
Пусть твои козлята и ягнята пьют воду из моего (канала) Унун».
Думузи тотчас успокаивается и дружески приглашает земледельца на свою свадьбу:
«Я же, пастух, приглашаю тебя на свадьбу,
Приходи, земледелец, как друг,
Земледелец Энкимду, как друг, земледелец, как мой друг,
Да будешь ты на моей свадьбе, как друг!»
На это Энкимду отвечает, что принесет Думузи и Инан — не свадебный подарок — отборные продукты из своего хозяйства:
«Я принесу тебе хлеба, я принесу тебе бобов,
Я принесу тебе чечевицы . . .,
Ты, юная дева, все, что есть. . для тебя,
Юная дева Инанна, я бы тебе принес. . . . .»
И поэт завершает свое сочинение традиционной концовкой:
В споре между пастухом и земледельцем,
Да будешь прославлена ты, дева Инанна!
Читатель, наверное, уже не раз улавливал на предыдущих страницах книги отзвуки библейских тем. Первозданный океан, отделение неба от земли, сотворение человека из глины, моральные нормы, законы и кодексы, страдания и покорность, спор, подобный спору Каина с Авелем, — все это хотя бы отдаленно напоминает многие мотивы Ветхого Завета. Обратимся же теперь к шумерской поэме, в которой излагается миф о рае, и посмотрим, не проглядывают ли сквозь нее некоторые мотивы Книги Бытия.
Следует сказать сразу: в шумерской поэме речь идет о небесном, а не о земном рае. В нем нет Адама и Евы, не устоявших перед соблазном. Но в этом мифе содержится ряд параллелей с библейской легендой о рае. Быть может, он также дает объяснение — правда, несколько неожиданное — происхождению и первоначальной основе эпизода о сотворении женщины из ребра мужчины.
21. Рай
Археологические исследования, проведенные за последнее столетие в Египте и на Ближнем Востоке, обнаружили такие сокровища духовной и материальной культуры, о каких и не подозревали предшествующие поколения ученых. Благодаря наследию древних цивилизаций, извлеченному из-под толщи песка и пыли, в результате расшифровки древних языков и восстановления давно утерянных и забытых литературных памятников наш исторический горизонт сразу расширился на много тысячелетий.
Одним из важнейших результатов археологических исследований в «библейских странах» были находки, проливающие новый, яркий свет на первоосновы и происхождение самой Библии. Сегодня мы можем с уверенностью сказать, что этот литературный памятник возник вовсе не мгновенно — отнюдь не как некий искусственный цветок, выросший на пустом месте. Он уходит корнями в глубь веков, он впитал в себя соки всех соседних стран. И по форме и по содержанию, книги Библии имеют немалое сходство с литературными произведениями древнейших цивилизаций Ближнего Востока.
Шумерская литература оказала на древнееврейскую глубокое и сильное влияние. Поэтому одной из увлекательнейших сторон расшифровки и перевода клинописных текстов является установление сходства или параллелей между шумерскими и библейскими сюжетами. Разумеется, шумеры не могли оказать прямого влияния на древнееврейскую литературу, потому что сами исчезли задолго до того, как появились евреи. Однако нет никаких сомнений в том, что шумеры многое дали хананеям, непосредственным предшественникам евреев в стране, которая позже стала называться Палестиной, а также соседним народам — ассирийцам, вавилонянам, хеттам, хурритам и арамеям.
Убедительным примером таких параллелей может служить миф «Энки и Нинхурсаг». Текст этого мифа был опубликован еще в 1915 г., однако его содержание оставалось неясным вплоть до 1945 г., когда я напечатал в Bulletin of the American Schools of Oriental Research новый вариант текста.
Поэма насчитывает 278 строк, размещенных в шести колонках одной таблички, хранящейся в Музее Пенсильванского университета в Филадельфии. Меньшая копия той же таблички, опознанная Эдуардом Чиерой, находится в Лувре. Содержание этого мифа о рае, — впрочем, рае скорее для богов, чем для людей, — вкратце сводится к следующему.
В стране Дильмун — «чистой», «непорочной», «светлой» «стране живых», не знающей ни болезней, ни смерти, — не было пресной воды, столь необходимой для жизни растений и животных. Поэтому Энки, великий шумерский бог воды, приказал богу солнца Уту доставить в Дильмун воду с земли. Когда это было исполнено, Дильмун превратился в божественный сад, где зеленые поля перемежались с цветущими лугами.
В райском саду богов великая богиня-мать Нинхурсаг (возможно, первоначально она была матерью-землей) вырастила восемь растений. Ей это удалось только после довольно сложной процедуры, во время которой на свет появилось три поколения богинь, зачатых богом воды, причем — это подчеркивается в поэме неоднократно — все они появились на свет без страданий и мук. Но Энки, по-видимому, пожелал отведать растений, выращенных Нинхурсаг. И вот его посланец, двуликий бог Исимуд, срывает драгоценные побеги один за другим, дает их своему господину, и Энки съедает все без остатка.
Разгневанная Нинхурсаг проклинает Энки, обрекая его на смерть. И для того чтобы не смягчиться и не изменить своего решения, она покидает общество богов.
Здоровье Энки начинает ухудшаться. Восемь его органов поражает болезнь. По мере того как он все быстрее теряет силы, остальные боги погружаются в траур и простираются во прахе. Даже бог воздуха Энлиль, царь всех шумерских богов, не может справиться с бедой. И тут, неизвестно откуда, появляется лиса. Она говорит, что за соответствующее вознаграждение может найти Нинхурсаг. Лиса выполняет свое обещание. Каким-то способом, — этот отрывок текста, к сожалению, поврежден, — она заставляет богиню-мать возвратиться к богам и исцелить умирающего Энки. Нинхурсаг садится рядом с ним, спрашивает, какие части тела у него болят, и, по мере того как он их называет, производит на свет соответственно восемь исцеляющих божеств. Энки выздоравливает, смерть ему больше не грозит.
Какая же связь между всем этим и библейской легендой о рае?
Прежде всего есть основания полагать, что сама идея рая, сада богов, зародилась в Шумере. Шумерский рай, согласно поэме, был расположен в стране Дильмун, очевидно в юго-западной части Ирана. В этой же стране Дильмун поместили позже свою «страну живых» — страну бессмертия — вавилоняне, семитический народ, покоривший шумеров. Есть ряд указаний на то, что библейский рай тоже располагался на восток от Палестины, в Эдеме — там, откуда берут начало четыре величайшие реки, в том числе Тигр и Евфрат. Похоже, что это был все тот же рай шумеров, страна Дильмун.
Далее, отрывок, в котором бог солнца Уту орошает Дильмун водой, принесенной с земли, весьма напоминает слова Библии: «Но пар поднимался с земли и орошал всю поверхность земли» (Книга Бытия, 2, 6).
Рождение богинь без мук и страданий проливает свет на происхождение проклятия Евы, обреченной в муках рожать детей своих. А эпизод, когда Энки съедает восемь растений, навлекая на себя гнев матери-богини Нинхурсаг, напоминает сцену с запретным плодом дерева познания добра и зла, погубившим Адама и Еву, которые были прокляты за этот грех.
Однако, пожалуй, наиболее интересным результатом сравнительного анализа шумерской поэмы и Библии является вытекающее из него объяснение загадочной истории сотворения Евы, «матери всех живущих», из ребра Адама. Почему из ребра? Почему древнееврейские авторы предпочли ребро всем другим частям тела, когда речь шла о создании Евы, чье имя, согласно библейской традиции, означает «та, кто дает жизнь»?
Это можно объяснить тем, что в основе библейской легенды о рае лежит литературная традиция шумерской поэмы о Дильмуне. На шумерском языке ребро обозначается словом «ти». Богиня, созданная для того, чтобы исцелить боль в ребре Энки, носила имя Нинти, то есть «госпожа ребра». Но шумерское слово «ти» означает также «давать жизнь». Таким образом в шумерской литературе «госпожа ребра» благодаря своего рода игре слов превратилась в «госпожу, дающую жизнь». Это была одна из первых литературных ошибок, которая укоренилась на века благодаря библейской легенде о рае, хотя здесь уже никакой игры слов не осталось, потому что на древнееврейском языке «ребро» и «дающая жизнь» звучат по-разному.
Я пришел к такому, вполне возможному, объяснению библейской легенды через влияние шумерской поэмы совершенно самостоятельно в 1945 г. Однако та же мысль была высказана на тридцать лет раньше выдающимся французским ассириологом Шейлем, о чем мне сообщил американский востоковед У. Олбрайт. Раз к подобному объяснению пришли двое, значит, оно вполне правдоподобно.
Чтобы дать представление о настроении и стиле шумерской поэмы, я приведу ряд наиболее ярких и характерных отрывков.
Вот как описывается счастливая страна Дильмун, где нет ни болезней, ни смерти:
В Дильмуне ворон не каркает,
Птица «иттидду» не кричит,
Лев не убивает,
Волк не хватает ягненка,
Дикая собака, пожирательница козлят, здесь не живет,
. ., пожиратель зерна, здесь не живет.
Вдов здесь нет,
Птица на высотах не… свое. .,
Голубь не прячет голову,
Нет таких, которые бы говорили: «У меня болят глаза»,
Нет таких, которые бы говорили: «У меня болит голова»,
Нет старухи, которая бы говорила: «Я стара»,
Нет старика, который бы говорил: «Я стар».
Девы не омываются, прозрачная вода не струится по городу,
Пересекающий реку (смерти?) не произносит…
Вокруг него не ходят с рыданиями жрецы,
Певец не возносит жалоб,
У стен города он не сетует и не плачет.
А вот отрывок о безболезненном и легком рождении богинь, которые созрели во чреве матери всего за девять дней вместо девяти месяцев:
Богиня Нинму вышла на берег реки,
Энки среди болот смотрит вокруг, смотрит вокруг.
Он говорит своему посланцу Исимуду:
«Я ли не поцелую юную красавицу?
Я ли не поцелую прекрасную Нинму?»
Исимуд, его посланец, отвечает:
«Что ж, поцелуй юную красавицу,
Поцелуй прекрасную Нинму!
Для моего царя я подниму сильный ветер».
Энки входит в лодку один,
Во второй раз он входит….,
Он обнимает ее (Нинму), он ее целует,
Он извергает семя в ее лоно.
Она принимает в свое лоно семя, семя Энки,
Один день для нее — один месяц,
Два дня для нее — два месяца,
Девять дней для нее — девять месяцев, девять месяцев «материнства».
Нинму, как по… маслу, как по… маслу, как по лучшему превосходному маслу