1 Peck J. America and the Chinese Revolution. 1942-1946. An Interpretation // American - East Asian Relations. A Survey / Ed. by R.May, J.Thompson. Cambridge: Harvard University Press, 1972. P. 345. 2 Barnett D. The United States and Communist China // The United States and the Far East. P. 101. 3 JCS Records. JCS 1721. October 17, 1946. P. 112, 120. 4 Текст доклада А.Ведемейера см. в: United States Relations with China. Washington: GPO, 1949. P. 764-814. 5 United States Relations With China («Белая книга»). P. 293. 6 Thompson R.C. The Pacific Basin Since 1945. P. 16; См. также: Garver J.W. New Lights on Sino-Soviet Relations: the Memoir of China’s Ambassador to Moscow, 1955-1962 // The China Quortarly. N 122. June 1990. P. 303. 7 Scalapino R. The China Policy of Russia and Asian Secutity in the 1990s // East Asian Secuty in the Post-Cols War Era. P. 150; Beloff M. Op. cit. P. 62. 8 Beloff M. Op.cit. P. 6. 9 The position of the US with Respect to Asia. A Report to the President by the NSC. NSC Documents. NSC 48/2, December 30, 1949. P. 1. 10 Garver J.W. Polemics, Paradigms, Responsibility and the Origins of the US-PRC Confrontation in the 1950s // The Journal of American-East Asian Relations. Vol. 3. N 1 (Spring 1994). P. 8. 11 McGlothlen R. Controlling the Waves. Dean Acheson and US Foreign Policy in Asia. New York: W.W.Norton & Company, 1993. P. 151-153. 12 Memorandum by the Secretary of State. A Report to the NSC by the Secretary of State on Developments with Respect to Western Union. NSC Documents. NSC 9/7. May 2, 1949. P. 2. 13 Garver J. Polemics, Paradigms... P. 8-10 (ocoб. с. 9). 14 The Position of the United States with Respect to Asia. Report to the President by the National Security Council. NSC 48/2, December 30, 1949. P. 2. 15 Whiting А. China Crosses the Yalu: The Decision to Enter the Korean War. New York: Macmillan, 1960; Paige G. The Korean Decision. New York: Free Press, 1968. 16 Zagoria D. The Sino-Soviet Conflict. 1956-1961. New York: Atheneum, 1964; Griffith W. International Politics and Sino-Soviet Conflict // The Sono-Soviet Conflict. A Global Perspective / Ed. by H.Ellison. Seattle: University of Washington Press, 1982. P. 49-67. 17 Pollack J. The Korean War and Sino-American Relations // Sino-American Relations, 1945-1955 / Ed. by Harry Harding and Yuag Ming. Willington, Del.: Scholarly Resourses, 1989. P. 213-237. 18 Garver J. Foreign Relations of the People’s Republic of China. P. 286. 19 Плешаков К.В. Истоки «холодной войны» // США: Экономика. Политика. Идеология. 1991. N 4. 20 Lach D., Wehrle E. Op. cit. P. 87. 21 Thompson R. Op. cit. P. 46. 22 Cumings B. The Origins of the Korean War. Vol. 2. Princeton University Press, 1990. P. 444-445. 23 Scalapino R. The United States and Japan. P. 52. 24 McGlothlen R. Controlling the Waves... P. 72-73. 25 United States Courses of Action in the Event Soviet Forces Enter Korean Hostilities. JCS Records. JCS 1776/13. June 2, 1950. 26 Ibidem. 27 Ibidem. P. 90. 28 Report to the National Security Council by the Executive Secretary on the Position and Actions of the United States with Respect to Possible Future Soviet Moves in the Lights of the Korean Situation. NSC Documents. NSC 73/2. August 8, 1950. P. 15. 29 Garver J. Foreign Relations of the People’s Republic of China. P. 286. 30 JCS Records. JCS 2118/10, January 12, 1951. P. 107. 31 Ibidem. JCS 1776/251. P. 1292-1293. 32 Ibidem. JCS 1776/202, April 5, 1951. P. I-II. 33 A Report to the NSC by the Executive Secretary on Status and Timing of Current United States Progrzmms for National Security. NSC Documents. NSC 114/1 August 8, 1951. Appendix A. P. 2.
Восприятие конфликтов в Китае и Корее через противостояние коммунизма со свободным миром было связано с преобладанием европоцентристского опыта. В Москве и Вашингтоне Восточную Азию рассматривали не как самобытный историко-политический феномен, а как периферийную зону «классовой борьбы во всемирном масштабе» или «коммунистической экспансии»1. Между тем, мотивации местных стран определялись в основном «третьемировскими» проблемами. Национально-освободительные задачи были часто приоритетнее социальных. Пафос самоутверждения («комплекс эмансипации») мешал подчинить политику молодых государств нормам биполярного мира.
1 Известная неадекватность представлений сверхдержав о содержании восточно-азиатских процессов отчасти была связана с необеспеченностью кадрами востоковедов. Применительно в США на это указывают практически все авторы, касавшиеся этого вопроса. См. работы М.Белоффа, Д.Даллина, Б.Камингса, Р.Томпсона и др. Не будем забывать и то, что в условиях маккартистской истерии и поиска «красных» шпионов среди американских экспертов по Китаю мало кто из специалистов мог отважиться высказывать сколько-нибудь объективные оценки. Американское востоковедение было сковано идеологическими рамками сильнее, чем принято думать в России.
Социальные интересы играли в Восточной Азии свою роль. Как и в Европе, национальный фактор переплетался с экономическим. Но в Европе национализм изжил себя в годы мировой войны в той мере, в какой сама война была его порождением; в Восточной Азии после 1945 г., напротив, возникла мощная националистическая волна. Эта была третья из «длинных волн национального самоопределения», если считать двумя первыми катаклизмы строительства национальных государств в Западной Европе в XIX в. и «восточноевропейский передел» по завершении первой мировой войны. Подъем национализма в Азии придавал межгосударственному взаимодействию в ней типологически иной характер.
Корейская война ускорила поляризацию по оси «США - СССР». В начале 50-х годов в странах Запада утвердилось мнение о необходимости структурно закрепить соотношение позиций, которое сложилось в результате пяти-семи послевоенных лет. Расстановка сил в целом была ясна. СССР и США, как показало их поведение в ходе конфликта в Корее, были напуганы возможностью прямого столкновения и не доверяли друг другу.
Обе державы находились в трудном положении. В отличие от Соединенных Штатов, где власть на заключительном этапе войны перешла в руки более молодого поколения, в СССР сохранялась диктатура И.В.Сталина. Его представления о взаимоотношениях с США были формированы годами советско-американского союзничества. Действия Г.Трумэна в Центральной и Восточной Европе (план Маршалла, сохранение западно-берлинского анклава среди восточно-германской территории) могли казаться И.В.Сталину посягательствами на обещанную Москве и оплаченную ее потерями «сферу безопасности». Подобно О. фон Бисмарку, советскому лидеру были знакомы «кошмары коалиций» - тем более, что образование НАТО подтверждало склонность Запада к их созданию. Советское видение мира при И.В.Сталине складывалось под влиянием его предубеждения перед войной с США и одновременно неприятия идеи диалога с ними. Стремление избежать большой войны сочеталось с признанием возможности расширять - за счет поддержки зарубежных компартий - сферы советского влияния. Создание в 1947 г. Информационного бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформа) было воспринято на Западе как реанимация традиций экспорта революции.
По сравнению с советскими, руководители США в последние годы власти Г.Трумэна (уступившего ее республиканцам после выборов в ноябре 1952 г.) находились в более благоприятном положении в том смысле, что их политика опиралась на ясную концепцию «сдерживания», менять которую американское руководство не собиралось. Эта концепция была сформулирована в 1948 г. в директиве Совета национальной безопасности N 68 и подразумевала стремление вынудить Советский Союз ограничить зону своего контроля рубежами его государственных границ по состоянию на 1947 г.1 Как отмечает Д.Шамбо, правительству США в самом деле «показалось, что 'международный коммунизм' начал свой марш, и доктрина Трумэна была приложена к Азии, чтобы сдержать его там»2.
Корейская война не только показала ограниченность возможностей «сдерживания», но и продемонстрировала отсутствие у США четких представлений о сфере американской стратегической ответственности. Необходимо было определить ее границы и довести до СССР решимость США защищать американские интересы в ее рамках. Осуществлению этой задачи были посвящены усилия Г.Трумэна в 1951-1952 гг. Этот курс соответствовал закреплению биполярности, начало которой было положено в 1949 г. созданием НАТО. Но установка на разграничение сфер интересов США и СССР не получила развития в силу краткости оставшегося срока пребывания Г.Трумэна у власти.
Республиканцы, принявшие власть в январе 1953 г., отошли от «сдерживания». Вступление в должность Д.Эйзенхауэра повлекло за собой пересмотр внешнеполитических приоритетов, во многом связанный именно с событиями в Китае и Корее. Ревизия старых ориентиров проходила по трем направлениям: отказ от абсолютизации значения событий в Европе [1]; усиление внимание к обеспечению безопасности самих Соединенных Штатов [2]; активизация политики в Азии [3]3. В американской элите вызрело понимание того, что послевоенный мир перестал зависеть только от стабильности в Европе. Вопрос об усилении роли США следовало, в таком случае, рассматривать в масштабах Евразии. Тем большие опасения вызывал Советский Союз, распространивший свое влияние далеко на запад и восток от своей исторической территории. Эти страхи породили идею окружить СССР по периметру внешних границ сфер его влияния4.
Колебания в поведении Советского Союза в ходе войны в Корее были замечены и демократами, и республиканцами. Но окружение Г.Трумэна, считая корейский конфликт результатом не только коммунистических происков, но и своей непоследовательности, стремилось преодолеть неустойчивость региональной подсистемы за счет более строгого разграничения сфер интересов СССР и США, а команда Д.Эйзенхауэра в первый период пребывания у власти исходила из предположения о возможности заставить Советский Союз отступить.
Имелось в виду, что поскольку СССР уклоняется от конфликта, то выдвигая американское присутствие к рубежам зоны советских интересов, можно побудить Москву «отойти вглубь». На эту посылку опиралась доктрина «отбрасывания» (roll-back) коммунизма, которой пыталась обогатить американскую политику новая администрация. Сочетание наступательности и внимания США к восточно-азиатским делам привело к тому, что начиная с 50-х годов проблематика мировой периферии стала превращаться в основной источник советско-американских противоречий. Дело усугубилось кадровыми перестановками. В 1953 г. Д.Эйзенхауэр назначил на пост председателя ОКНШ адмирала Артура Рэтфорда, известного своими «азиоцентристскими» взглядами в том смысле, как их понимали правые республиканцы. Став одним из главных советников президента по военным вопросам, он, как утверждает М.Галиччо, в течение только 1953 г. трижды рекомендовал применить в Азии ядерное оружие5.
Не только личностные характеристики определяли рост советско-американских трений. Важнее были идейно-теоретические основания. Весной 1953 г. в Советском Союзе произошла смена руководства. На первой позиции утвердился Н.С.Хрущев, с именем которого связана массированная волна духовно-политического ревизионизма в контексте критики культа личности И.В.Сталина и отказа от одиозных догм внешнеполитической теории сталинизма (неизбежность новой мировой войны и т.д.). Началась разработка новой программы КПСС. Хотя она была принята ХХII съездом только в 1961 г., основные ее положения сложились уже в середине 50-х годов. Был сформулирован тезис о трех силах мирового революционного процесса - мировой системе социализма, рабочем движении в капиталистических странах и национально-освободительных силах в развивающемся мире6. Национализм был провозглашен союзником СССР. Это был важный доктринальный сдвиг, указывавший на стремление Москвы «разыграть национальную карту» аналогично тому, как приблизительно в те же годы, но с явно меньшим успехом, это пытались делать США.
На протяжении большей части 50-х годов между СССР и США существовал значительный разрыв в оценках причин региональной нестабильности. Соединенные Штаты рассматривали как ее источник коммунистическую экспансию. Они не делали различия между политикой отдельных коммунистических стран, считая действия всех коммунистических групп в Азии подконтрольными Москве. Американская политика исходила из завышенного представления о шансах перерастания локальных конфликтов с участием левых движений в войну с СССР. Отсюда следовала неадекватность американских реакций на действия КНР, демонизация «подрывной» роли Китая в регионе. Между тем, дестабилизирующим был прежде всего сам подчеркнуто наступательный характер американской политики, блокировавший возможность повысить устойчивость обстановки путем переговоров с коммунистическими странами.
Советский Союз вообще не поднимал вопрос о стабильности как таковой, очевидно, считая его теоретически несовместимым с тезисом о продолжении мирового революционного процесса «в иных формах». Подразумевалось, что неустойчивость региональных отношений отражает неустойчивость «мирового капитализма», проигрывающего соревнование «социалистическому лагерю» и предпринимающего «лихорадочные попытки повернуть колесо истории вспять». В этом смысле нестабильность воспринималась как неотъемлемая часть мировой политики.
Но отношение к нестабильности в ее революционных проявлениях как к норме международных отношений в теории не исключало стремления СССР поддерживать стабильность на практике, если это соответствовало советским интересам. Советский Союз стремился к взаимопониманию с США. Главными принципами подхода СССР к отношениям с Вашингтоном были: уход от прямого столкновения, кроме как в случае нападения на территорию СССР или стран Варшавского договора; отказ от эскалации региональных конфликтов, способных перерасти в общий конфликт с США; диалог по основным международным проблемам; укрепление биполярности как средства закрепить преобладание СССР и США в региональных делах и мировой политике в целом. В политике Москвы выработался двухуровневый подход к стабильности: стремление придать устойчивость отношениям с Вашингтоном на глобальном уровне сочеталось с возможностью опосредованно противостоять Соединенным Штатам в региональных конфликтах. Можно указать на сходство этой логики с той, что была положена в основу принятой в 60-е годы в США концепции «гибкого реагирования», первые работы в ключе которой были опубликованы в годы правления Д.Эйзенхауэра и стали реакцией испуга на присущее его первой администрации «снижение» политико-психологического барьера против применения атомного оружия7.
Геополитический сдвиг, вызванный выпадением Китая из зоны влияния США, создал необходимость восстановить устойчивость региональной подсистемы в условиях, когда уже было нельзя рассчитывать на сотрудничество с Пекином и даже приходилось преодолевать его противодействие. Взаимное раздражение между СССР и США, в годы корейской войны переросшее во враждебность, утвердило американскую администрацию во мнении об уместности решений о региональном устройстве, принятых без участия СССР.
1951 год в структурном отношении был для региона рубежным. С него начался период интенсивного формирования региональных союзов двустороннего и многостороннего уровня, своего рода «блокомания», характерная для 50-х годов. На сентябрь 1951 г. в Сан-Франциско была назначена конференция для подписания мирного договора с Японией. Одновременно США намеревались заключить с Токио двусторонний договор об основах отношений. Процесс нормализации отношений с Японией был главным звеном в цепи усилий, призванных восполнить «потерю Китая». Хотя полностью это было вряд ли возможно, новая Япония могла стать важным партнером США. Поворот в партнерству с Японией был концептуально значимым. А.Ириэ справедливо заметил, что об ялтинском порядке применительно к региону после 1951 г. можно говорить условно, так как в том виде, как он обсуждался в Ялте в 1945 г., этот порядок базировался на идее «сильного Китая», а Сан-Францисский порядок, каким он оказался на самом деле, строился вокруг неугрожающей, подконтрольной в военном отношении и экономически сильной Японии.
Как отмечалось, мирный договор с Японией в конце 40-х годов не мыслился американскими политиками в отрыве от других договоренностей, призванных образовать правовую базу для американского присутствия в Восточной Азии. «Япония как единственная индустриальная страна Азии считалась вероятным объектом советских агрессивных посягательств, - отмечает Р.Скалапино, добавляя с меньшим пафосом, но откровенно, - кроме того, американские должностные лица считали ее жизненно важным звеном и северным устоем островного периметра обороны США вдоль континентальной Азии»8. В официальных документах взгляды выражались более категорично. «Безопасность Японии настолько важна для позиций США в зоне Тихого океана, что Соединенные Штаты будут сражаться, чтобы предотвратить захват или установление контроля враждебных сил над любой частью Японии»9, - подчеркивалось в меморандуме СНБ. И далее: «Сильная, стабильная и независимая Япония, восстановленная для влиятельной роли в Азии, могла бы стать наиболее эффективным азиатским союзником Соединенных Штатов»10.
Но урегулирование с Японией было невозможно без взаимопонимания с некоммунистическими государствами, пострадавшими от японской агрессии и опасавшимися восстановления ее мощи в будущем. Эти страны настороженно воспринимали мысль о «возвращении Японии в содружество наций» и не во всем принимали идею будущего американо-японского двустороннего договора - тайны из его подготовки не делалось. Поэтому, разрабатывая проекты партнерства с Токио, США готовились и к заключения антияпонских договоров с Австралией, Новой Зеландией и Филиппинами.
Главный из них, Договор безопасности между Австралией, Новой Зеландией и США (АНЗЮС), был подписан 1 сентября 1951 г. в Сан-Франциско. Он предусматривал взаимодействие сторон в опасных ситуациях: согласно ст. 3 стороны должны были консультироваться между собой по поводу возможных угроз, а согласно ст. 4 они обязывались «действовать с тем, чтобы противостоять общей угрозе в соответствии с конституционными процедурами каждой стороны». Участники договора признавали, что «вооруженное нападение на одну из сторон в зоне Тихого океана представляло бы опасность для его собственного мира и безопасности»11. Хотя в тексте не было прямого указания на Японию как потенциальный источник угрозы, с точки зрения Австралии и Новой Зеландии, он гарантировал их именно против нее - такова была цена согласия этих стран поддержать США в вопросе мирного урегулирования с Токио.
Договор АНЗЮС послужил образцом для всех последующих военных договоров США в азиатско-тихоокеанском регионе, и поэтому cтоит остановиться на нем подробнее. Это был относительно «слабый» договор, если за стандарт «сильного» считать, например, договор НАТО. Данное обстоятельство проявлялось в неопределенности механизма «запуска» договора. В тексте Североатлантического пакта (ст. 5) прямо говорится: «...Вооруженное нападение на одну или более сторон в Европе или Северной Америке будет считаться вооруженным нападением на всех их вместе; ...и если такое вооруженное нападение произойдет, то каждая из сторон ... окажет помощь стороне или сторонам, подвергшимся нападению посредством немедленного (курсив - А.Б.) принятия индивидуально или совместно с другими сторонами мер, которые окажутся необходимыми, включая применение вооруженной силы...»12 Ничего подобного в договоре АНЗЮС нет. Есть лишь упоминание о необходимости принятия неких мер для «противостояния» агрессии.