САД ПИТИРИМА. С самого начала жизни в Винчестере наши родители занялись возделыванием сада вокруг дома. Сначала они посадили кое-какие вечнозеленые растения и развели розы, но вскоре отец увлекся азалиями и рододендронами, от которых пришел в восторг, увидев их в одном из соседских садов. Соседи привыкли видеть отца работающим в саду в старой рабочей одежде. И хотя мы кое в чем ему помогали — носили компост или ведра с водой, — сад с азалиями это в основном его рук дело.
Однажды к нам в дом позвонил какой-то молодой человек. Не получив ответа, он осмотрелся и среди кустарников увидел отца. «Эй! — окликнул он. — Твой хозяин дома?» Услышав, что «нет», он подошел поближе к садовнику-иностранцу. — Вот тебе раз! Я распространяю журналы, чтобы платить за учебу в университете. У меня есть «Лайф», «Шахтер», воскресный «Ивнинг пост», «Ридер дайджест». На что бы ты хотел подписаться?
— Спасибо, — ни на что. — Почему же? Это самые популярные журналы, и по подписке они гораздо дешевле, чем в розницу. Отец засмущался: — Вы уж меня извините, но я неграмотный. — Как, как ты сказал? — Я не умею читать. — О-о... Ну, тогда из... прошу прощенья.
И сконфуженный молодой человек удалился.
За все эти годы сад с азалиями сильно разросся и покрыл весь каменистый холм за нашим домом (фото 24); постепенно число этих растений дошло почти до 600, и когда весной они расцветали, многие приходили полюбоваться на них. Круглый год сад был поразительным, даже пышным, и в 1956г. отцу сообщили, что на октябрьском заседании попечителей Общества садоводов штата Массачусетс было принято решение присудить ему золотую медаль Общества (фото 26). В постановлении говорилось:
«Профессор Питирим Сорокин, Винчестер. Пламенеющие заросли азалий и рододендронов, увивших утес с каскадом глициний; 22-летний труд социолога, для которого садоводство является потребностью духа».
Мы сохраняем сад по сей день как наследство Питирима соседям и любителям садов из более дальних мест, которые каждый год приезжают посмотреть его. При жизни отца фотографии сада были напечатаны в нескольких журналах по садоводству и до сих пор появляются на поздравительных открытках и календарях.
КОНЕЦ ПУТИ. Всю свою жизнь Питирим оставался физически крепким и даже на 77-м году жизнь мог ухаживать за садом, а на даче в Канаде — косить траву. Однако в 1967г. у него обнаружились эмфизема и рак легких. Он решил не пользоваться химиотерапией. Весной 1967г. он еще мог достаточно легко гулять во дворе, и в мае мы полупечально отпраздновали золотую свадьбу наших родителей. Тем летом, однако, ему было слишком трудно оставаться в Канаде, а к осени он еще больше ослабел, хотя еще понемногу писал и печатал на машинке и Рождество встретил на ногах. Неусыпная забота матери о нем позволила ему в течение последних месяцев жизни оставаться дома, где он и умер ранним утром 10 февраля 1968 г.
Дома в присутствии членов семьи состоялась панихида по православному обряду, а затем 15 февраля в поминальной церкви в Гарварде была проведена совместная межконфессиональная панихида. Это соответствовало многостороннему характеру отца, широте его интересов и убеждений. В этой самой церкви отец, еще будучи профессором в Гарварде, иногда выступал с короткими проповедями перед студентами во время утренней молитвы, поэтому нельзя сказать, что отпевание по англиканскому обряду было чем-то неуместным. В начале службы орган исполнил композиции Дюфаи, Баха и Брамса, затем выступил гарвардский проповедник; из бывших коллег с прощальными речами выступили Толкотт Парсонс и Фрид Бейлз. Под конец службы невидимый хор исполнил православные церковные песнопения, и казалось, что звуки их льются прямо из алтаря. Неожиданная кульминация службы наступила, когда почтенный отец Чепелев, до этого сидевший тихо, вдруг поднялся и, заглушив молитвы, которые исполнял хор, прочитал нараспев «Вечную память».
Елена сохраняла верность памяти Питирима до конца своей жизни. Она успела перевести книгу «Голод как фактор», которую отец написал в России во время страшного голода 1919-1921 гг. Книгу издал Линн Смит, бывший студент отца в университете Миннесоты, финансово публикацию поддержал Эли Лилли, а мать дополнила ее своими воспоминаниями о том времени и некоторыми фотографиями Питирима. Она умерла в сентябре 1975г. сразу же, как только закончила чтение корректуры. Оба они, и Елена и Питирим (фото 26, 27) хотели бы, конечно, еще раз побывать в России; во всяком случае, им было бы радостно узнать о том, что на родине Питирима Сорокина снова пробуждается интерес к его трудам. И я приехал сюда, чтобы — символическим образом — передать вам от их имени слова благодарности.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Zimmerman C. Sociological Theories of Pitirim A. Sorokin. Bombay, 1973, p.31.
2. Гора Элберт (4399 м) — самая высокая вершина Скалистых гор и третья по высоте гора в Северной Америке после пика Мак-Кинли (6194 м; Аляска) и горы Уитни (4416 м) в Калифорнии. На нее можно подняться без специального альпинистского снаряжения.
3. Johnston B.V. Pitirim A. Sorokin. An Intellectual Biography. University Press of Kansas, 1995 (главы 4 и 5).
4. Циммерман переехал из Миннесоты в Гарвард в начале 1931г. и был одним из первых преподавателей нового социологического факультета. В первые годы Питирим и Циммерман несли на себе основную учебную нагрузку. Позднее влияние других сотрудников факультета, особенно Толкотта Парсонса, помешало «Циму» получить звание полного профессора и возглавить факультет. Будучи крупным специалистом в области социологии села и семьи, Цим особенно был уязвлен тем, что некоторые из его прежних друзей, повысив свои научные звания, выступили против него. Он придавал мало значения манерам и внешнему лоску, которые требовались от интеллектуальной элиты на восточном побережье Америки, считая все это притворством. Нам, когда мы были еще детьми, он казался грубоватым, но впоследствии мы поняли, что в глубине души он добрый и отзывчивый человек. Он стал самим собой только после того, как ушел из Гарварда в 1963г. Потом он год провел в Турции, три года в качестве почетного профессора в университете Северной Дакоты, следующий год — в университете Саскачевана, а остальное время — в университете штата Раджастан в Джайпуре <в Индии>. Циммерман знал Питирима в течение 44 лет, из которых 33 года был его ближайшим соседом; поэтому он имел возможность наблюдать Питирима, как он выразился, «со всех сторон и в самых разных обстоятельствах». С его оценками можно ознакомиться по выше цитированной книге или же по другой небольшой его работе, озаглавленной «Sorokin. The World's Greatest Sociologist». Saskatoon, 1968.
5. К тому времени мы с Петром уже были знакомы — благодаря коллекции грампластинок — почти со всеми произведениями западной музыки от Баха до Чайковского, то есть теми композициями, которые музыковеды называют «популярной классической музыкой»; кроме того, мы знали григорианские песнопения, ренессансную полифонию, симфонии Сибелиуса, ранние произведения Стравинского, православную церковную музыку и в меньшей степени народные песни. Жена Василия Леонтьева заметила как-то, что если дети до пяти лет познакомятся с музыкой Бетховена, то им легче будет жить, когда они станут взрослыми людьми. Что касается нас с братом, то так оно и есть. Наша коллекция грампластинок включала симфонии, концерты и другие оркестровые пьесы, записи хорового пения, но сравнительно мало опер и гораздо больше инструментальной и камерной музыки для соло. Постепенно число произведений, написанных до 1700 и после 1900 гг., увеличивалось. Нам довелось услышать струнные квартеты Бетховена в прекрасном, сдержанно благородном исполнении квартета Ленера, мы были очарованы «Деревенскими забавами» Монтеклера. А после того, как Кусевицкий, оценивая симфонистов, сказал, что «первый среди них — Бетховен, а за ним — Шостакович», мы стали больше внимания уделять музыке XX века, особенно русской и английской.
6. После присвоения ей степени доктора философии от университета Миннесоты, Елена получила и небольшую финансовую помощь, что дало ей возможность продолжить исследование на факультете ботаники. Кроме того, она работала на полставке в расположенном неподалеку Хэмлинском университете. В 1927г. ей, однако, предложили перейти в Хэмлинский университет на полную ставку, что, в случае ее согласия, означало бы прекращение исследования, начатого в Миннесоте. Судя по письмам, хранящимся в архиве факультета ботаники в Миннесоте, предпринимались попытки к тому, чтобы Елена осталась на факультете. В одном из писем (написанных Жозефиной Тильден декану факультета Артуру Харрису 19 марта 1927 г.) говорится следующее: «Каждый, кто когда-нибудь имел дело с г-жой Сорокиной, знает, что она человек, наделенный блестящими способностями. Но те из нас, кто знаком с ее работой в области ботаники, понимают, что она должна была пройти прекрасную выучку и поэтому она, как никто другой, умеет понимать смысл полученных результатов и делать из них выводы... Дело в том, что она училась у самых блестящих цитологов Европы и Америки — Немеца, Гурвича, Аллена и Харпера». В письме к ректору университета профессор Харрис напомнил ему, что факультет вот уже в течение трех лет тщетно пытается заполучить первоклассного цитолога, добавляя при этом, что «г-жа Сорокина, вероятно, и своими способностями и опытом работы в области цитологии превосходит обоих специалистов, которых мы рассматривали как кандидатов на профессуру этого факультета». Он предложил сделать попытку изменить университетскую политику, запрещающую работать в нем одновременно мужу и жене, мотивируя это тем, что нагрузка Питирима составляет не полное время, а лишь около 60%, и сожалея при этом, что Хэмлин, «этот небольшой соседний колледж на деле имеет более опытного цитолога по сравнению с теми, кого мы можем пригласить в наш университет» (Письмо Артура Харриса Дж. Джонстону от 22 марта 1927 г.). Последующая работа Елены подтвердила справедливость того высокого мнения, которого относительно ее придерживались ее коллеги из Миннесоты. Например, ее исследования, демонстрирующие наличие митохондрий (клеточных «батареек») в живых клетках высших растений и их отличие от других мельчайших частиц цитоплазмы, были для своего времени оригинальны и пользовались влиянием. (См.: Sorokin H[elen]. American Journal of Botany. 1938, N 25, p. 28-33; 1941, N 28, p. 476-485). Благодарю Лоренса Николса за предоставление копий писем, хранящихся в архиве университета Миннесоты.
7. Напечатано в летнем номере 1994г. Harvard University Alumni Gazette <Газета выпускников Гарвардского университета>.
8. «Настоящие бостонцы» были членами старинных торговых семейств, ведущих свое происхождение от протестантов, занимавших высокое социальное положение и составлявших правящую олигархию Бостона до тех пор, пока в конце XIX в. не были вытеснены потоком ирландских иммигрантов, проводивших политику популизма. «Настоящие бостонцы» сохраняли свое влияние на культурные институты почти до самой середины XX века. Аббот Лоренс Лоуэлл был президентом Гарвардского университета до 1933 г., Годфри Кабот оставался членом клубы «Now and Then» до тех пор пока он не прекратил свое существование во время второй мировой войны.
9. Stegner W. Crossing to Safety. New York, 1987, p.203-204.
10. Отец никогда не выставлял напоказ эти награды, а хранил все эти дипломы свернутыми в тюбиках, в которых они были присланы по почте. Вот неполный список этих дипломов:
корреспондент Германского социологического общества (1923);
корреспондент Международного института социологии в Париже (1923);
корреспондент Международного института социологии и социальной политики в Турине;
корреспондент Украинского социологического общества;
корреспондент Чехословацкой сельскохозяйственной академии (к 1927);
член Американской академии искусств и наук, Бостон (1931);
корреспондент Итальянской комиссии по изучению проблем народонаселения, Рим (1932);
член Американской ассоциации содействия науке (1932);
член-корреспондент Масариковского социологического общества, Чехословакия (1934);
вице-президент (1935) и президент (1937) Международного института социологии;
почетный член Румынской Королевской академии (1938);
почетный член общества Юджина Филда, Миссури (1942);
член-корреспондент отделения моральных и политических наук Королевской академии Бельгии (1945);
доктор honoris causa университета Мехико (1951; по случаю 400-летней годовщины со дня основания университета);
действительный член Американской социологической ассоциации (1959);
почетный член Международной академии философии, Ахмедабад, Индия (1961);
президент Международного общества по сравнительному изучению цивилизаций (1961);
почетный член Института политических исследований, Мадрид (1961);
почетный член Восточного социологического общества (1963);
президент Американской социологической ассоциации (1964);
член Всемирной академии искусств и науки (1964).
Кроме того, имеются дипломы от нескольких организаций, занимающихся проблемами мира и братства (1954, 1957, 1960, 1961).
11. Newsweek, September 7, 1964, p.80-81. Хотя интервьюеры не оспаривали утверждение Питирима о том, что у него «пасторальная душа», они сочли, что в свои 75 лет «он по-прежнему поразительно космополитичен, и ум его спокоен, почти как тайфун».
12. Отцу хотелось бы, конечно, чтобы кто-нибудь из нас стал обществоведом, но выбор будущей профессии он все-таки полностью оставлял за нами. «Какую бы профессию вы ни избрали, — говорил он нам, — вам нужно стать ассистентами профессора. Остальное зависит от вас».
13 Johnston B. Op. cit., p. 221-226; Nichols L.T. Social Relations Undone: Disciplinary Divirgence and Departmental Politics at Harvard, 1946-1970 // The American Sociologist. 1998, N 29, p. 83-107. Воспоминания непосредственного очевидца см. в книге Джорджа Хоманса «Coming to My Senses. The Autobiography of a Sociologist» (New Brunswick, 1985).
14. Письмо Питириму Сорокину из Отделения социальных отношений Гарвардского университета, 25 мая 1955 г. Все, кто читал П.А. Сорокина, знают, что он был очень строгим критиком сочинений своих коллег-социологов, но эта критика не выходила за пределы правил, допустимых в ходе научной полемики, и он чаще всего бывал доволен, когда ему отвечали таким же образом. Дома мы с братом время от времени подвергались его словесному разносу, но мы, однако, знали, что он любит нас. По-видимому, некоторым его коллегам требовалось какое-то время, чтобы понять это. Помню, как однажды Джордж Хоманс сказал, что поскольку Питирим устроил разнос его идеям, ему показалось, что тот его ненавидит, и лишь позднее он с удивлением обнаружил, что ничего подобного нет. Питирим нетерпимо относился к поверхностной критике и закулисным маневрам, имеющим целью дискредитировать научный труд, неважно чей — его самого, или чей-то другой; не скоро забывал он и такие случаи, когда кто-нибудь сначала отвергал его идеи, а потом, без ссылки на источник, печатал нечто подобное. Когда Хрущев постучал ботинком по трибуне ООН, мы расценили это как лучший способ доказательства и не разделяли страхов газетных аналитиков, содрогнувшихся при мысли: «Не означает ли это войны?»
15. Письмо Роберта Эйхгорна Чарлзу Лумису (Мичиганский университет) от 26 февраля 1963 г.
Перевод с английского В.В. Сапова
Уважаемые коллеги, мне, как и всем вам, тоже хотелось бы присутствовать здесь, чтобы отдать дань уважения корифею социологической мысли XX века. Но обстоятельства распорядились иначе. Тем не менее я с удовольствием принимаю предложение рассказать, как произошло мое знакомство, превратившееся затем в сотрудничество, с моим учителем, коллегой и старым другом Питиримом Александровичем Сорокиным. (Как и просили, я изложу кратко эти эпизодические воспоминания.)
Почти неизбежно мои мысли обращаются прежде всего к тому фантастическому мгновению — с тех пор прошло уже семьдесят лет, — когда я, в то время 19-летний студент Темпл-колледжа, получил исключительную возможность впервые лично встретиться с проф. Сорокиным. Эта непредвиденная встреча произошла в 1929 г. на годичном собрании Американского социологического общества в Вашингтоне. Встреча, имевшая для меня огромные последствия, произошла в то время, когда и сам Сорокин готовился к еще одной решительной перемене в своей непростой судьбе. Ибо, как с готовностью поведал он мне, в то время еще совсем молодому человеку, он собирался перейти из университета Миннесоты на Среднем Западе в самый престижный американский университет — Гарвард. Далее он сказал, что, хотя его кафедра социологии сначала будет находиться на экономическом факультете, позднее будет основан новый и независимый социологический факультет, который он возглавит. Узнав, что я собираюсь заканчивать университет, специализируясь по социологии, он неожиданно пригласил меня на «свой» факультет после того, как я через два года закончу учебу. Я приглашение принял, хотя мои учителя из колледжа и предупреждали меня, что Гарвард навряд ли примет студента из сравнительно молодого Темпл-колледжа (который, как выяснилось, был основан всего лишь за несколько лет до рождения Сорокина). Этим своим учителям я отвечал, что для меня важен не Гарвард как учебное заведение, а Сорокин как ученый. Будучи довольно самоуверенным студентом последнего курса, я внушил себе — и не совсем уж без оснований, — что знаю почти все об американской социологии, какой она была в конце 20-х годов, но имею лишь поверхностное представление о более старых и, на мой взгляд, более творческих традициях европейской социологической мысли. Сорокин же, и это было самым важным для меня, опубликовал недавно свою книгу — «Современные социологические теории». Это был энциклопедический, критический, местами спорный теоретический труд (в котором цитируется около 700 авторов), написанный главным образом на материале европейской социологии. В Америке, безусловно, не было в то время ничего равного этой экуменической книге. Сорокин явно был тем учителем, о котором я мечтал.
И вот, ровно через год после той знаменательной встречи в Вашингтоне, я — к неописуемому своему счастью — получил от него записку, им собственноручно написанную:
Дек[абря] 9, 1930
Глубокоуважаемый г-н Мертон, здешний социологический факультет находится сейчас в процессе организации и откроется на следующий академический год. Университет имеет значительное число стипендий как для студентов, так и для аспирантов. Они даются наиболее способным студентам и тем, кто подает большие надежды (вненаучная деятельность не имеет большого значения). Это значит, что вам следовало бы подать заявление для получения стипендии, в котором должны быть представлены ваши характеристики, рекомендации, перечислены прослушанные вами лекции, полученные стипендии, ваш педагогический опыт, если он есть, и т.д.
Заявление можете послать либо мне, либо непосредственно заведующему аспирантурой.
Искренне ваш
П.Сорокин
Маститый ученый, к моему изумлению, оказывается, не забыл обо мне. По такому случаю, я, в порыве энтузиазма, подал заявление, стипендию мне выделили, и вскоре я, к нечаянной своей радости, очутился в сугубо научной среде, полной дальнейших творческих неожиданностей.
Следующим, и очень важным для меня сюрпризом было предложение Сорокина стать его секретарем — и это в первый год моего обучения в аспирантуре, — а позднее и его ассистентом. Это, разумеется, означало, что я делался подручным во всех его делах, а иногда, как это вскоре выяснилось, и его заместителем. Однажды, вызвав меня в свой кабинет, он объявил мне, что имел «глупость» согласиться написать статью о современной французской социологии для одного ученого общества, и спросил, не буду ли я так любезен написать ее вместо него. Это, естественно, было скорее не вопросом, а не терпящим отказа предложением. Забросив все свои учебные занятия, я ночи напролет штудировал пухлые тома как самого Эмиля Дюркгейма, так и менее знаменитых представителей его школы: Хальбвакса, Леви-Брюля, Мосса и Бугле (который, не будь я ассистентом Сорокина, едва ли попал бы в поле моего зрения). Вот так и получилось, что благодаря сорокинской настойчивости я на втором году аспирантуры стал публикующимся автором, а это, в свою очередь, привело к тому, что мне предложили написать развернутую рецензию на недавно переведенную книгу Э.Дюркгейма «О разделении общественного труда». Закономерным итогом моей интенсивной работы над этими двумя статьями оказалось то, что я на какое-то время стал американским последователем Дюркгейма и заложил фундамент того, что впоследствии стало моим собственным вариантом структурно-функционального анализа. Влияние, какое учителя оказывают на учеников, не всегда предсказуемо.