Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 2 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 446

276 Современный мир и национальная экономическая политика

особенности национальной культуры. Посмотрим, чем сегодня определяется взаимодействие Запада и Незапада.

Одной из важнейших перемен последних десятилетий в западном мире стала эрозия национального государства в том виде, в каком оно складывалось начиная с XV в. и достигло наивысшего развития к концу XIX в.17. С одной стороны, в ходе интеграционных процессов государства передают ряд своих функций наднациональным органам. С другой — эти процессы являются лишь отражением растущего могущества транснациональных экономических структур, влияние которых превосходит влияние любого отдельно взятого государственного ведомства. Регулирование деятельности таких структур в рамках отдельно взятого национального государства часто оказывается бессмысленным. Как отметил (не без преувеличения, но верно определив тенденцию) итальянский исследователь Ф. Коломбо, «технологическая власть внезапным маневром лишила государственные институты всякого смысла и оставила без опоры центр общественной структуры… (Власть) открыто организуется вне центра и середины общества, ближе к зоне, свободной от общих задач и общей ответственности, и таким образом неожиданно и открыто выявляется необязательный характер государственных институтов»18. Таким образом, эрозия национального государства оборачивается эрозией демократии, снижением способности общества воздействовать на условия своего развития. Сфера влияния выборных институтов власти сужается. Ограничиваются также и возможности взаимопонимания в обществе в условиях роста индивидуализации (которая ведет, например, к эрозии единой системы образования). Выработка форм демократии, соответствующих эпохе транснациональных структур, по-видимому, дело будущего. Если она не удастся, человек, включенный в такую структуру, окажется в гораздо большей зависимости от нее по сравнению с зависимостью от демократического государства XX в.

Конечно, вряд ли правильно предсказывать полное исчезновение национальных правительств. Скорее следует ожидать, что они будут постепенно утрачивать функции носителей исключительного суверенитета и включаться в иерархическую вертикаль в качестве среднего звена (над ними — международные организации и наднациональные органы интеграционных группировок, под ними — органы регионального и муниципального управления с расширенными полномочиями).

В этих условиях транснациональные корпорации, создавая собственные охранные и разведывательные службы, превращаются не просто в центры экономического влияния, но до известной степени в центры власти. Интересы связанных с ними социальных групп, как отмечают западные социологи, «не совпадают более с интересами никакого государства вообще»19. При принципиально ином экономическом базисе политическая и социальная структура становится до некоторой степени сходной со средневековой Европой, объединенной авторитетом папы, где короли лишь до определенной степени могли контролировать своих вассалов, а монашеские ордена действовали по всему континенту.

С учетом этого необходимо по-новому взглянуть на смену парадигмы общественных наук. Переход от «французского» образца как идеальной модели развития общества к «английскому» — явление не только российское, но и мировое (отметим, в частности, усиление критического отношения к отечественной истории в интеллектуальных кругах самой Франции). В значительной мере оно отражало наступление либерально-консервативной идеологии, реванш сторонников дерегулирования над социалистическими и дирижистскими концепциями.

Однако у проблемы есть и иной аспект. Национальное государство в законченном виде — продукт Великой Французской революции, один из наиболее ярких примеров вклада Франции в цивилизацию.

Эрозия этого государства в условиях развития ТНК порождает стремление принизить общезначимость французского примера и универсализировать пример британский, для которого характерно постепенное «врастание» в капитализм феодальных институтов, противоречащих идее народного суверенитета и равенства всех перед законом на ограниченной территории.

Развитие транснациональных структур в развитом мире и рост их могущества продолжаются20. В то же время эти структуры распространяют свое влияние и на остальную часть мира — развивающееся и постсоциалистическое пространство. Идеологическим обоснованием этого процесса служит классический экономический либерализм, основные постулаты которого применяются уже в масштабах не отдельного национального хозяйства, а всей планеты. Благотворность конкуренции, нерациональность постороннего вмешательства в нее, создающего помехи для оптимальных экономических связей, считаются аксиомами.

Между тем подобная аргументация в пользу глобального дерегулирования выглядит по меньшей мере некорректно, ибо конкретная структура мирового рынка предопределяет ситуацию несовершенной конкуренции. Речь идет не только об олигополии (ситуации ограниченного числа продавцов), но и о сложной системе производственно-технологических связей, опосредованных рыночными отношениями. Предприятия, включенные в цепочки этих связей, не «борются за рынки» с помощью конкуренции цен и качества, а работают на том уровне и в том ритме, который задан требованиями всей цепочки.

Изменить структуру этих связей может не конкуренция производителей сходного товара, а технологический прорыв, который позволит удовлетворять данную потребность на более высоком уровне и/или с меньшими издержками. Технологический уровень предприятий (включая способность работников соответствовать этому уровню), их научный потенциал — обязательные условия конкуренции в современной системе мирохозяйственных связей.

Этим и определяется принципиальное различие между деятельностью транснациональных экономических структур в развитом мире и за его пределами. В промышленно развитых государствах существуют тесные экономические взаимосвязи на соответствующем уровне, в которые вовлечена большая часть населения. Поэтому возможности маневра для отдельных лиц, предприятий, производственных комплексов достаточно широки. Связанная с конкуренцией и транснационализацией перестройка экономической и социальной структуры, хотя и не обходится, как и любое крупное социально — экономическое преобразование, без известных издержек, тем не менее не ведет к разрушению этой структуры.

Иначе обстоит дело в развивающемся и постсоциалистическом мире. Здесь технологический уровень существенно ниже, а развитая система тесных и вместе с тем гибких рыночных связей отсутствует. В результате предприятия и их комплексы, способные к интеграции в международные производственные структуры, выделяются в относительно обособленные анклавы. При этом «в «ареалах МНК» деятельность и сознание используемой рабочей силы подчиняются господствующему здесь типу отношений, то есть «интернационализируются». За пределами же этих ареалов, в среде «используемых» групп населения, интернационализация отсутствует. А вместе с ней отсутствует и развитие вооб-

ще»21. Более того, исключение из сложившейся внутринациональной воспроизводственной структуры наиболее эффективных звеньев нередко приводит к полному или частичному распаду этой структуры, к сокращению производства и занятости, к понижению технологического уровня экономики и жизненного уровня населения. В результате страны, не сумевшие обеспечить свое развитие, образуют, по выражению А. Неклессы, «глубокий Юг», в котором огромную роль играют «паразитарные, деструктивные алгоритмы организации хозяйственной жизни»22.

Соответствующие процессы происходят и в сфере культуры. Дело в том, что идеология обновленной западной цивилизации — итог компромисса двух конкурирующих концепций. Либерально-консервативная концепция предусматривает свободу предпринимательства и индивидуального поведения в условиях жесткой социальной дисциплины, определяемой законом и традиционной протестантской этикой. Либерально-реформистская и социал-демократическая концепция, напротив, подчеркивает право каждого на любой образ жизни и деятельности и решение конфликтов на основе компромисса (экстремистский вариант этой концепции, взращенный на экзистенциалистской философии и идеях контркультуры, в принципе отвергает любые социальные нормы).

Социальный порядок современных западных стран является результатом борьбы этих концепций, в ходе которой вырабатывается компромисс, учитывающий, в зависимости от обстоятельств, потребности индивидуальной ответственности на социальной солидарности, право жить по-своему и обязанность считаться с другими. Если консервативные концепции обеспечивают общественную стабильность, то реформистские — способствуют гуманизации общества (влияние тех и других концепций на экономическое развитие неоднозначно и зависит от конкретной ситуации). Между тем в незападных обществах и, в частности в России, усваиваются в первую очередь не созидательные, конструктивные, а наиболее легко воспринимаемые стороны этих концепций: из либеральноконсервативной идеологии — культ денег и успеха, бесконтрольность богатства, из реформистско-контркультурной — асоциальность, безответственность личности в отношении других людей. В итоге социокультурный базис развития не укрепляется, а размывается.

Есть все основания полагать, что структура формирующегося транснационализированного мира будет включать, помимо гибких планетарных экономических и социальных структур, также образования, основанные на криминальной и полукриминальной деятельности.

Сторонники либерально-консервативной парадигмы выступают, как правило, за силовое подавление таких структур с помощью согласованных международных действий, а если согласия достигнуть не удается — то и за односторонние действия западных государств. Между тем очевидно, что эти криминальные образования являются формой борьбы за выживание тех групп населения, порой целых стран и регионов, которые выпали из прежних общественных структур и не смогли включиться в новую воспроизводственную систему. Репрессивный и конфронтационный подход к ним вполне соответствует традициям либерализма времен законов о бродяжничестве, но не официально провозглашаемой при этом цели формирования глобальной демократической цивилизации. Альтернативой может стать минимизация социальных издержек интеграции незападных стран в мировое сообщество.

В сложившейся ситуации задачей национальной экономической политики стран среднего и низкого уровня развития является предотвращение распада нации на анклавы, интегрирующиеся в транснациональные структуры, и основную массу населения, выпадающую из всяких структур и переживающую стремительную маргинализацию. Как подчеркивает Н. Симония, «Незапад, то есть страны догоняющего развития, не хочет интегрироваться на второстепенных и подчиненных ролях, и в этом противоборстве он использует свое главное оружие — национальное государство», которое «поможет Незападу равноправно интегрироваться в мировое хозяйство, полноценно участвовать в процессе глобализации, но не сразу и не прямо, а через переходный период, в течение которого оно будет регулировать взаимосвязи с Западом, сдерживать негативные тенденции западного варианта глобализации»23.

КОНЕЦ МИФОЛОГИИ И ВОЗМОЖНОСТЬ ПРАГМАТИЗМА

Правомерен, однако, вопрос: возможна ли в сегодняшних условиях национальная экономическая политика? Ведь ослабление национальногосударственных институтов наряду с массовым тяготением к транснациональным структурам — объективные исторические закономерности. Производство товаров, услуг, информации уже не может ограничиваться пределами национальных производств. Страны и структуры, обеспечивающие высокие стандарты потребления, превращаются в центр притяжения для людей, руководствующихся в своем поведении рыночными соображениями.

Рыночные стимулы объединяют людей различных наций и верований. По мере нарастания международных и межцивилизационных контактов усиливается критическое отношение к ценностям и стереотипу поведения традиционных цивилизаций, и универсальные рыночные стимулы постепенно вытесняют региональные. А потому можно сделать вывод, что действия, направленные на усиление регулирующей роли государства, на корректировку направлений развития, не только бесплодны, но и реакционны. Если мир стремится к транснационализации, то препятствуя ей, можно только ухудшить условия будущего вступления в систему мирохозяйственных связей. Подобная логика действительно выглядит весьма соблазнительной. Представление о прогрессе как цели мировой истории и законах истории, обеспечивающих осуществление прогресса, привело к тому, что осуществление исторических закономерностей стали рассматривать как цель политики.

Между тем как раз сегодня человечество стоит перед серьезнейшим кризисом прогресса. Само по себе это не новость — из кризисов состоит почти вся история XX в. Однако именно к концу века возникли основания говорить об исчерпанности прогресса в том понимании, которое сформировалось в последние столетия. Прежде всего, окончательно рассеялась иллюзия перспективы создания гармоничного общества, которое разрешило бы все социальные проблемы и противоречия и занялось бы исключительно решением общечеловеческих вопросов — мечта гуманистического либерализма XVIII–XIX вв. и коммунизма. Вслед за крахом подобных ожиданий набирает силу «постмодернистский» подход к новой действительности, сторонники которого отстаивают аксиологический (ценностный) плюрализм.

В условиях столкновения и смешения различных культур все труднее становится не замечать, что при несомненном и объективном техническом прогрессе критерии социального прогресса в значительной мере субъективны. Утверждение

280 Современный мир и национальная экономическая политика

тех или иных общественных форм, отношений, нравов и т.д. может квалифицироваться различным образом в зависимости от того, какой системы ценностей придерживается наблюдатель. Его позиция подспудно предполагается при формулировке любых оценочных суждений, в том числе и при определении прогресса. Если признать право на существование различных систем ценностей, тем самым будет признано и равноправие различных оценок явлений социальной действительности.

Тем не менее существует один бесспорный и объективный, внеидеологический критерий прогресса. Это — численность населения Земли. Путь развития, по которому шла с XVI в. западная цивилизация, постепенно увлекая за собой все человечество, позволил увеличить численность населения с 480 млн. в 1600 г. до 5,6 млрд. в1995 г. (за предыдущие 1600 лет она возросла лишь в2,4 раза)24.

И именно этот единственный критерий прогресса человечества в целом, а не отдельных сторон его деятельности, свидетельствует об исчерпании потенциала прогресса. Стратегия устойчивого развития, которая рассматривается сегодня как единственный способ сохранить жизнь на планете, включает в себя стабилизацию численности населения Земли. На Международной конференции по народонаселению и развитию (Каир, 1994 г.) США заявили о своем намерении увязывать помощь развивающимся странам с реализацией этими странами программ контроля над рождаемостью. Конференция одобрила американскую трактовку вопроса о взаимосвязи между народонаселением и окружающей средой. Принятая конференцией программа призывает прилагать усилия к замедлению роста населения. В историческом плане это, вероятно, самый серьезный рубеж по сравнению с любым политическим переворотом. Рост человечества, который до сих пор обеспечивался прогрессом, прекращается25.

В этих условиях призыв «загоним клячу истории» лишается своего оправдания. Социальная эволюция, даже неизбежная, вряд ли может рассматриваться исключительно как положительный процесс. Новые условия существования действительно имеют ряд преимуществ перед прежними, но в то же время характеризуются и рядом новых негативных сторон. При этом издержки перехода в ряде случаев не компенсируются преимуществами нового образа жизни не только для отдельных лиц, но и для целых человеческих сообществ.

Проблему устойчивого развития можно по-настоящему решить только в глобальном масштабе. Однако для этого необходимо как ее осознание на национальном уровне, так и достижение планетарного консенсуса относительно распределения бремени, связанного с ее решением. Рост нагрузки на природную среду в той мере, в какой его не удастся самортизировать внедрением новых технологий, можно остановить двумя способами — ограничением потребления каждого человека и ограничением численности человечества. Оба способа будут неизбежно использоваться, вопрос в их соотношении. И это соотношение будет зависеть не только от политических решений, но и от стереотипа поведения, который будет преобладать на Земле в грядущие десятилетия.

Угроза экологической катастрофы и исчерпания природных ресурсов вызвала интерес к опыту незападных цивилизаций в отношении поддержании равновесия между человеком и природной средой. Идея самоограничения (А. Солженицын) рассматривается как важный инструмент сохранения и восстановления такого равновесия. В частности, ограничение индивидуального потребления является средством стабилизации экологической ситуации — более