Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 2 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 446

Об этом же неоднократно говорил и сам президент Клинтон. Между прочим, расширение НАТО в значительной мере виделось многими американскими (западными) политиками и исследователями опять-таки как расширение (консолидация) зоны демократии.

В свое время Запад оказал помощь и выразил поддержку становлению демократии в Греции, Португалии, Испании, поощрял процессы демократизации в странах Центральной и Восточной Европы, его, несомненно, беспокоят судьбы демократии в России, других государствах постсоветского пространства. Запад не скрывает, что утверждение демократии в этом, обширном регионе в его интересах, что безопасность Европы (Запада) сегодня и на перспективу в значительной мере зависит от успехов начавшихся социально-политических преобразований постсоциалистического мира. Именно поэтому за последние десять лет Запад оказал странам постсоветского пространства материальную помощь на сумму, в два раза превышающую помощь Западной Европе по «плану Маршалла» (правда, доллар уже давно не в той цене). И можно понять его нынешнюю нервозность в связи с замедлением процесса демократизации и рыночных реформ в России, явным усилением тенденции к авторитаризму в большинстве постсоветских государств.

ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ И БЕЗОПАСНОСТЬ

Между тем многие политики и эксперты, соглашаясь с тем, что демократии, как правило, не ведут войн (прежде всего друг с другом), утверждают, что данное положение не затрагивает процесса демократизации. Более того, по их мнению, процесс этот в гораздо большей мере, чем существующие стабильные авторитарные режимы, чреват вооруженными конфликтами и войнами. События последних лет, последовавшие вслед за крахом коммунистических режимов, распадом федеративных социалистических государств началом процессов демократизации на постсоциалистическом пространстве, в известной мере, подтверждают справедливость этого утверждения.

В самом деле, имели место жестокие вооруженные столкновения между странами — наследницами бывшей Югославии, а также между бывшими советскими республиками и автономиями — Арменией и Азербайджаном, Грузией и Абхазией, Россией и Чечней, в той или иной степени вовлеченными, во всяком случая официально, в процесс перехода от тоталитарного к демократическому режиму. И если войной считается вооруженный конфликт, в котором погибло более тысячи сражающихся, то все упомянутые выше вооруженные конфликты можно просто отнести к разряду войн. Да и эмпирические» исследования более ранних периодов, проведенные профессорами из Колумбийского университета Э. Мэнсфилдом и Дж. Снайдером, проанализировавших процессы демократизации в период между 1811 и 1980 гг., как будто бы подтверждают эту тенденцию10. Государства, приходят авторы к выводу, «не становятся зрелыми демократиями за один день. Они проходят через трудный период, когда демократический контроль за внешней политикой крайне слаб, когда устремления масс хаотически перемешаны с устремлениями авторитарных элит, когда сам процесс демократизации испытывает давление антиреформистских сил. Страны, переживающие этот переходный период демократизации, становятся более агрессивными и склонными к военным конфликтам, в том числе и с государствами зрелой демократии11.

Вчем же причина этого явления? Истоки его — в характере политической борьбы после краха авторитарного или тоталитарного правления. Группы элит, оставшиеся от прежнего политического режима, базировавшегося на насилии, по-прежнему (по привычке) предпочитают силовое (военное) решение возникающих проблем. В борьбе за власть они конкурируют с другими группами того же режима, с новыми элитами, представляющими демократическое движение, также мечтающими получить место под солнцем и вынужденными принимать навязываемое им силовое соперничество. В результате общее силовое конфликтное поле в обществе (государстве) значительно увеличивается. Возникающая напряженность требует разрядки, и часто она происходит за счет внешнего окружения, в котором всегда можно найти источник раздражения: либо оно молится не тому богу, либо слишком богато, либо просто говорит на непонятном языке. Массам, потерявшим ориентацию на переходе от одного общества к другому, часто нравятся твердые, напористые, агрессивные лидеры — неважно, куда они зовут и ведут, важно, как они зовут, — убедительно ли и достаточно ли эмоционально. Все это создает благоприятную атмосферу для любителей авантюр, не в последнюю очередь военных.

Впроцессе перехода от тоталитарного (авторитарного) правления к демократии общество сталкивается, как правило, со значительными трудностями или даже хаосом: старые структуры разрушены, новые еще только нарождаются. Широкие массы недовольны. Тем не менее, и старым и новым элитам нужна поддержка масс в их борьбе за власть. Ради этого они раздают множество обещаний, часто заведомо невыполнимых. Наиболее легкий путь отвлечь внимание людей от невыполненных обещаний — возбудить их националистические чувства. Однако, взбудоражив массы, элиты сами становятся заложниками их настроений, для поднятия собственного престижа они на каком-то этапе вынуждены от лозунгов переходить к действиям — националистическая травля переходит в военные столкновения между государствами, нациями, этническими группами. Но легких военных побед не бывает, и вооруженные столкновения превращаются в длительную войну (война между Нагорным Карабахом, поддержанным Арменией, и Азербайджаном идет 15 лет, между Грузией и Абхазией — 10 лет.).

Следует также подчеркнуть, что в переходный период институционные тормоза, сдерживающие любителей военных авантюр, значительно ослабевают. Армия не чувствует над собой гражданского контроля, усиливается автономность родов войск, военных округов и даже отдельных соединений. Военные не знают, для чего в нынешних условиях существуют вооруженные силы и нужны ли они вообще. Стремление быть востребованным, доказать свою необходимость вдохновляет любителей авантюр и непредсказуемых харизматических лидеров, не боящихся играть с огнем. «В конце концов, — заключают Э. Мэнсфилд

иДж. Снайдер, — расширение зоны стабильной демократии, возможно, и уве-

личивает шансы на мир. Но в ближайшей перспективе необходимо сделать многое, чтобы минимизировать опасности турбулентного переходного периода12.

Вместе с тем стоит отметить, что в утверждениях, будто демократизация несет с собой большую склонность к военным решениям проблем, немало уязвимых мест. Прежде всего — это понятийный аппарат. Не очень ясен сам термин «демократизация», тем более, что процесс этот в разных странах проходит по-разному и конечные результаты его далеко не тождественны. Непонятно, где кончается демократизация и начинается демократия, у которой есть свои града-

ции и степени зрелости. Возможно, утверждение о повышенной конфликтогенности демократизации применимо к постсоветскому пространству, но оно в меньшей степени соответствует развитию событий в Центральной и Восточной Европе (за исключением бывшей Югославии).

Действительно, для Греции процесс демократизации прервался приходом к власти «черных полковников» и военным конфликтом с Турцией. Но процессы демократизации в Португалии и Испании, при всех их внутренних трудностях, не вылились во внешнюю агрессивность. Наверное, это справедливо и для Южной Кореи, десятка других стран, относимых к категории продвигающихся к демократии. Все это важно иметь в виду, особенно принимая во внимание выводы, которые делают некоторые эксперты по факту повышенной конфликтогенности на этапе демократизации. А эти выводы в ряде случаев сводятся к тому, что для Запада может быть выгоднее поддерживать стабильность (авторитарные режимы, если они ее обеспечивают), чем чреватый противоречиями малопредсказуемый процесс демократизации.

Подобный подход западных политиков и экспертов проявился, в частности, в их реакции на политический кризис в России 2-3 октября 1993 г. Последствия этой западнойреакции российская демократия ощущает до настоящего времени.

* * *

Вся эта проблематика соотношения демократии и войны имеет боль-

шое значение для России, задержавшейся на стадии демократизации. Между тем политическая элита страны, калькулируя ее будущее, все больший упор делает на российскую самобытность, в том числе на специфику демократического устройства страны. В ходе дебатов политики и эксперты приходят к выводу, что российская демократия вряд ли будет схожа с классической демократией Запада. Создается впечатление, что будущее демократическое устройство России, по их мнению, должно на 99% состоять из национальной специфики и только на 1% — из общих принципов демократии. Возможно, за всем этим кроется простое желание части российской политической элиты, ориентирующейся на прошлое, создать демократию в России без самой демократии.

Между тем любое демократическое государство специфично само по себе — Франция не похожа на США, Канада — на Германию, не говоря уже о Японии и Великобритании. Тем менее, их объединяют, прежде всего, принципы демократии. Это их историческое приобретение, то что отличает их от десятка других стран, находящихся за пределами этого круга или приближающихся к нему, а уже потом выступает специфическая ее форма Демократия предполагает определенный набор ценностей, воплощенных в общественные и государственные структуры, на которые накладывается все остальное, в том числе и национальная специфика. Поэтому демократия — она и в Африке демократия. И Россия, если она хочет войти в Европу, в сообщество цивилизованных государств, может сделать это только как демократия — с общими для всех демократий принципами и нормами.

Судьбы самой России, ее безопасность в значительной степени обусловлены характером ее окружения, тем, будет ли оно состоять из демократических или авторитарных (тоталитарных) режимов. Пока российский истеблишмент за редким исключением равнодушен к этому вопросу. Для него определяющим яв-

ляется не политическое лицо режима, а степень его лояльности по отношению к Москве. Наверное поэтому в числе ее «близких друзей» немало государств с авторитарным правлением Возможно, в тактическом плане это и оправданно. В то же время нельзя забывать, что поведение этих режимов малопредсказуемо, они ориентированы на интересы личности (узкой группы), а не общества. И если Россия удержится на демократической волне, то ее устремления объективно будут повернуты в другую сторону — она неминуемо станет частью зоны мира, те группы государств, которые никогда не ведут войн друг с другом. И с точки зрения своей безопасности Россия будет крайне заинтересована в том, чтобы и ее окружение принадлежало к этой же зоне в мире.

Примечания:

1 Streit С. Union Now. Proposal for an Atlantic Federal Union of the Free. — 2nd ed. — N.Y., 1976. — Р. 10.

2 Fагbег Н. and Gоwa J. Politics and Peace. — «International Security», Fall 1995. —

Р. 125.

3Clintоn W. Confronting the Challenge of Broader World. — «Dispatch», 1993. —

№39. — Р. 2.

4Levy J. Domestic Politics and War. — «Journal of Interdisciplinary Studies», Spring 1988. — Р.653.

5См.: Стратегия национальной безопасности США. Перев. с англ. Цит. по

«США—ЭПИ», 1995. — № 2. — С. 118.

6Bull H. The Anarchical Society. A Study of Order in World Politics. — 2nd ed. — N.Y., 1995.

7Singer M. and Wildavsky A. The Real World Order. — (N.J.) 1996. — Р. 135-142.

8См. «Независимая газета», 14.12.1997.

9 Lake A From Containment to Enlargement. — «Dispatch», 1993. — Vol. 4. — № 39. — Р. 3.

10 Мansfield E. and Snider J. Democratization and the Danger of War. — «International Security», Summer 1995. — Р. 5-38.

11Ibid. — Р. 5.

12Ibid. — Р. 38.

В.З. ДВОРКИН, В.В. ЦВЕТКОВ

ВОЗМОЖНОЕ ДАЛЬНЕЙШЕЕ СОКРАЩЕНИЕ АРСЕНАЛОВ СНВ: УСЛОВИЯ И ПРИНЦИПЫ

1.СОКРАЩЕНИЯ СНВ КАК МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

Цели и принципы дальнейших сокращений СНВ, направленных на поддержание укрепление стратегической стабильности, подтверждены в 1990 г. на встрече — президентов СССР и США и заключается в устранении стимулов для нанесения первого удара, уменьшении концентрации боезарядов на страте-

гических носителях, оказании предпочтения средствам, обладающим повышенной выживаемостью1. Отсюда следует, что главным условием, определяющим возможности дальнейшего снижения арсеналов СНВ, является обеспечение стабилизирующего характера сокращений.

Предельно допустимый уровень сокращений СНВ в какой-либо рассматриваемый (прогнозируемый) период времени определяется минимальным количеством СНВ, достаточным для обеспечения стратегической стабильности.

Имеется широкий спектр различных определений и представлений о стратегической стабильности. Он отражает, по-видимому, как стремление полнее отразить глобальные военно-политические изменения в мире и сделать эти изменения необратимыми, так и попытки формализовать это понятие для решения прикладных задач.

Нам представляется конструктивным такой подход, при котором под стра-

тегической стабильностью понимается «устойчивость военно-стратегического равновесия»2. Применительно к СНВ стратегическая стабильность может рассматриваться как устойчивость стратегического ядерного равновесия (СЯР), которая сохраняется (поддерживается), несмотря на влияние дестабилизирующих факторов обычное оружие, тактическое ядерное оружие (ТЯО), ядерное вооружение других стран, научно-технические прорывы и т.д.).

Отсюда следует, что стратегическая стабильность включает в себя два слагаемых: первое из них — СЯР, которое характеризуется соотношением боевых потенциалов СНВ, обеспечивающим баланс сил сторон, второе — запас устойчивости, который характеризуется возможностями группировок СНВ сторон по сохранению СЯР при действии дестабилизирующих факторов в рассматриваемый период времени (см. схему: Структура стратегической стабильности).

Опубликовано: Россия: в поисках стратегии безопасности. Проблемы безопасности, ограничения вооружений и миротворчества / Под ред. Арбатова А.Г.; рук. авт.

кол. Калядин А.Н. — М.: Наука, 1996. — С. 37-45.

Глава печатается с незначительными изменениями (не затрагивающими изложение существа проблемы), сделанными авторами — В.З. Дворкиным и В.В. Цветковым специально для публикации в хрестоматии.