Влияние первой мировой войны на развитие российского гендерного порядка. Феномен Марии Бочкаревой
Исторические науки и археология
Перельман Ирина
В статье разбираются основные причины трансформации гендерного порядка в России периода Первой мировой войны. Анализируются факторы, обусловившие гендерные катаклизмы социального функционирования, выявляются гендерные идеологии военного времени. Исследуется личность известной женщинывоина Марии Леонтьевны Бочкаревой. Делаются выводы о том, что Первая мировая война существенно изменила содержание гендерных ролей, что привело к отрицательным демографическим результатам в развитии русского общества.
Ключевые слова и фразы: гендерный порядок; маскулинность; фемининность; гендерная идеология; гендерные стереотипы; гендерная история. гендерный бочкарева социальный война
События Первой мировой войны явились глобальной социальной катастрофой, внесшей огромные изменения в публичную и приватную сферы жизни российского общества. Гендерная составляющая этих изменений носит радикальный характер. Ряд российских исследователей, таких как И. О. Дементьев, О. В. Большакова, анализируя современную историографию о гендерных аспектах истории Первой мировой войны, отмечают подробнейшую разработанность темы Западного фронта в отличие от Восточного. Западные исследователи уже в 1990-х гг. начали изучать Первую мировую войну в контексте гендерных составляющих. Они зафиксировали значительное изменение гендерных ролей, норм и стереотипов, говорили о дестабилизации традиционных моделей маскулинности и фемининности в условиях первой тотальной войны. «Именно тогда был поставлен под вопрос традиционный стереотип женщины-матери… разделение на публичную и домашнюю сферу…» [2]. Кризис героизированной маскулинности и ее альтернативные модели, изменения в семейнобрачных отношениях и эмансипация женщин под влиянием Первой мировой войны, а также необходимость аналитической категории «гендер» для полноценного описания процессов, происходящих в течение и после этой катастрофы - вот основные акценты, которые сделаны зарубежной историографией в данном контексте [6]. Эти достижения выявляют некоторые ориентиры, на которые должен опираться исследователь, анализируя социальные процессы данного периода в истории Российской империи. Однако своеобразие гендерной трансформации в российской среде не исчерпывается только ими.
Для каждой страны любые гендерные трансформации носят уникальный характер, поскольку категория «гендер» сопряжена с такими уточняющими ее понятиями, как этнос, класс, ментальность. Появление новых гендерных ролей в периоды войн подтверждает тезис И. С. Кона о том, что «усвоение гендерных ролей… вариабельный процесс, проходящий под сильным воздействием господствующих гендерных идеологий, видоизменяющихся в зависимости от социальной среды и культурного контекста» [12]. Гендерный порядок военного времени начинает подчиняться интересам борьбы, в которой героизированная маскулинность становится государственной гендерной идеологией. Успех в войне требует маскулинизации всех людских ресурсов страны. Тезис о том, что война - это мужская стихия, однобок уже потому, что женщины, обладая гораздо более низким физическим потенциалом, доступными им способами во все времена пытались содействовать мужчинам в военном деле, отдавая этому все свои психические и физические ресурсы. «С расширением самого определения войны как исторического феномена, которое включило в себя не только военные действия, но и трансформации общества, и культуру, гендерный анализ с его вниманием к человеческой субъективности стал особенно актуален» [2]. Тема «войны и мира» понимается как важная часть гендерной истории, создающая широкое смысловое поле.
К началу Первой мировой войны Россия являлась аграрно-индустриальной страной, с числом грамотного населения на уровне 21,1%, в составе которого грамотных женщин было в два раза меньше, чем мужчин [23, с. 123]. Российское сословно-классовое общество начала ХХ века, пораженное экономическими противоречиями, не представляло собой идеологического монолита, которому необходимо было противо-
1 личность мостоять милитаризованной, единой духом Германии. Ситуацию усугубляла гипомаскулинная нарха Николая II, не ставшего для России непререкаемым образом национального единения. Если солдаты первых призывов 1914 г. уходили на фронт под лозунгами «За Веру, Царя и Отечество!», то к 1917 г. они сменились на лозунги «Долой царя!», «Долой войну!».
1 Гипомаскулинность - одна из разновидностей недостаточной маскулинности, несостоявшаяся маскулинность. «С течением времени гипомаскулинность перерастает в такой вид, как “смирившиеся неудачники”. Главная черта этого типа - открытое признание своего поражения в области профессиональной карьеры. Вину за свои жизненные обстоятельства возлагают не на себя, а на внешние причины, чаще всего - на государство» [13, с. 30].
За время Первой мировой войны в России на службу было призвано 17,6 миллиона человек, 80% из которых составляли крестьяне [Там же, с. 126]. Таким образом, подавляющему числу мужского трудящегося населения страны было необходимо бросать свои привычные занятия и выполнять новые социальнозначимые функции, принимая на себя тяжелые воинские обязанности.
Патриотический подъем первых месяцев войны, подробно описанный в исторической науке, нельзя при этом ассоциировать с маскулинностью в ее гегемонной форме, для которой свойственна агрессия, хладнокровие, целеустремленность. Дух патриотизма, желание идти за Царем во имя победы над немцами не были повсеместным явлением, хотя ярко наблюдались, например, в среде петербургских рабочих [5, с. 289-290]. Русский же солдат из глубинки шел на войну неохотно, до конца не понимая ее целей [Там же, с. 290-291], в его сознании не было почвы для культивирования в себе гипермаскулинных черт. Как в мемуарных источниках [5], так и в новейших исследованиях по вопросам военно-мобилизационных мероприятий периода Первой мировой войны указывается на то, что наблюдались явления уклонения от призыва, неявки на сборные пункты, а также хулиганское поведение призывников в связи с отбытием на войну [17, с. 99-150]. Масштабы этих явлений увеличивались от призыва к призыву. Девиации маскулинности усугублялись низким уровнем сознания в простонародной среде, непониманием степени опасности для всего государства. «Стремление уклониться от боевой службы было, к сожалению, более развито в России, нежели в Германии, Франции и Великобритании», однако «мы вовсе не отрицаем наличия чувств патриотизма в русском народе.
Вопрос идет лишь о недостаточном социальном осознании долга перед Родиной» [5, с. 108].
Уклонение от воинского призыва осуществлялось путем устройства на работу на предприятия военнопромышленной направленности или путем нанесения умышленного вреда собственному здоровью. В состоятельных слоях населения наблюдались факты откупа детей от воинского призыва, а также прошения об отсрочке или освобождении от призыва по протекции. К методу протекции чаще всего прибегала интеллигенция [Там же, с. 291]. Подобный репертуар действий говорит о деструкции ожидаемого гендерного поведения. В такой обстановке гипермаскулинными чертами народное сознание наделило врага, образ которого был обобщен в лице «Антихриста» - Вильгельма II. Образ врага-Антихриста поддерживался машинным характером войны, к которому русские солдаты трудно привыкали [24]. Преобладающую на этот момент маскулинность в российской действительности можно оценить с позиции ее типологий как «маскулинность соучастников», характерную для поведения тех мужчин, «которые не прилагают усилий, чтобы занять гегемонную позицию из-за недостатка сил или желания» [8]. Обобщая сказанное, можно отметить, что героизированная маскулинность не стала всеобщим нормативным каноном действия для мужской части населения Российской империи в период Первой мировой войны. Она часто принимала маргинализированные формы.
Важнейшим фактором, повлиявшим на трансформацию гендерных ролей с началом Первой мировой войны в российском городе и деревне, явилась мобилизация. Однако степень ее влияния в городах и сельской местности была различной. В крупных городах мужской труд частично заменялся женским. Женщины приходили в металлообрабатывающую промышленность, в особенности на крупные петроградские заводы. А. Л. Сидоров отмечает, что с 1913 г. по 1 января 1917 г. в промышленности «на 10% уменьшился состав мужчин на столько, на сколько увеличился процент женщин. В среднем применение женского труда возросло на 1/3 по сравнению с довоенным уровнем» [20, с. 414-417]. В Петрограде за первые три года войны доля взрослых женщин на предприятиях повысилась лишь на 8%. Сохранению прежнего состава рабочих способствовали отсрочки по призыву в армию. Ими пользовались в стране к октябрю 1916 г. не менее 1 млн 866 тыс. постоянных, опытных, квалифицированных рабочих, связанных с военной промышленностью [19]. «В Москве доля женщин в промышленном труде увеличилась с 39,4% в 1914 году до 48,7% в 1917 году» [18, с. 290]. «На промышленных предприятиях Самары было занято около двух тысяч детей и подростков. Среди рабочих губернии доля женщин составляла 30,5%, а на Трубочном заводе - 40,5%» [17, с. 165].
Радикальные гендерные трансформации в связи с мобилизацией трудоспособного мужского населения в среднем от 20 до 40 лет происходили в сельской местности. Мобилизация в период активных полевых работ вызывала повсеместный ропот сельского населения. Она становилась причиной разрушения традиционной патерналистской гегемонии, которая обуславливала успешность деревенской хозяйственной жизни. Вследствие мобилизации женщинам-солдаткам приходилось становиться главами семей. Авторы монографии «Первая мировая война и военно-мобилизационные мероприятия в Среднем Поволжье и Центральном Черноземье» отмечают, что в Тамбовской губернии с началом войны «недостаток рабочей силы в крестьянских хозяйствах частично компенсировался за счет внутренних резервов деревни - сокращения масштабов отходничества и занятий неземледельческими промыслами, а также усиления применения женского труда» [Там же, с. 51]. Однако эти меры не удовлетворяли всей деревенской необходимости в рабочих руках. Крестьяне настаивали на «отпуске из армии на период сельскохозяйственных работ военнослужащих, в первую очередь специалистов: кузнецов, слесарей и др., то есть тех, от кого зависела подготовка техники и инвентаря к работам» [Там же, с. 62].
Гендерные катаклизмы, внесенные в деревенский жизненный уклад нуждами военного времени, породили многоаспектные разрушительные процессы. Они создали дефицит основных трудовых ресурсов, на которые опиралось крестьянское хозяйство. Увеличение трудовой нагрузки на женские руки, а также руки стариков и детей не компенсировало убывших ресурсов. Это обстоятельство повлекло дестабилизацию экономической основы деревни, особенно в южных и восточных районах Европейской России. Несли большие потери все отрасли сельского хозяйства: скотоводство (Нечерноземье и западные районы), земледелие, землепользование. Пытаясь прокормить семьи в этой ситуации, деревенские женщины активно вступали в кооперативы не только в качестве участниц, но и стремились попасть в правление подобных организаций, таким образом, делая шаг в публичную сферу жизни. Вхождение в публичность было связано с женскими протестными выступлениями в деревне, например в губерниях Поволжья, причиной которых являлось требование прекратить землеустройство по столыпинской реформе, так как интересы семьи некому было защищать в связи с нахождением в армии глав семейств [Там же, с. 77].
В городах и деревнях Поволжья происходили бабьи бунты, когда в очереди за продуктами затевались ссоры, с вымещением негативных эмоций на торговцев. Они завершались погромом лавок, рукоприкладством и даже летальным исходом. В таких потасовках принимали участие женщины разных социальных слоев - от солдаток до проституток [Там же, с. 88-90]. В число последних часто попадали солдатки, оставшиеся без поддержки. «Бабьи бунты» стали повсеместным явлением российской действительности периода Первой мировой войны [27, с. 148-178]. Они констатировали трансформацию женской гендерной роли в сторону мужской содержательности (кормилец семьи, добытчик), что в тяжелых условиях военного времени приводило к маскулинизации ее проявлений.
Предотвращению подобного способствовала благотворительная деятельность по оказанию помощи семьям ратников, осуществляемая государственной, частной и церковной инициативой. «На основании закона 1912 г., семейства нижних чинов, находившихся на действительной службе в мобилизованных частях армии и флота, в государственном ополчении или военных дружинах, пользовались правом на призрение за счет казны. Действие закона распространялось на ближайших родственников, как то: жену и не достигших 17-летнего возраста детей, отца, мать, деда, бабку, братьев и сестер указанного лица, если они содержались за его счет. Общая стоимость пищевых продуктов, входивших в состав кормовой нормы, оценивалась в каждой губернии самостоятельно» [17, с. 139]. В Пензенской губернии, например, действовал дамский комитет, председателем которого являлась супруга губернатора О. И. Евреинова. Комитет собирал и распределял пожертвования на содержание семей ратников, их жен и детей. Аналогичные организации создавались по всей стране. Однако в целом подобные меры не смогли полностью предотвратить гендерный кризис военных лет, результатом которого стал феномен «бабьих бунтов». «11 августа 1914 г. был создан Верховный совет по поддержанию солдатских семей и семей раненых и погибших воинов под покровительством императрицы Александры. Но правительство не имело ни чиновников, которые были в состоянии профессионально, ответственно и честно работать по созданию этой системы, ни тех огромных средств, которые требовались для обуздания инфляции, чтобы выполнить свои обязательства перед солдаткой в экстремальных условиях войны» [27, с. 163]. Феномен «бабьих бунтов» явился продуктом гендерного режима двойной нагрузки, возложенной на женщин. «Бабьи бунты», как и «хлебные и сахарные бунты», стали одной из форм агрессии ан-
1 дрогинной фемининности , формировавшейся в российской городской и сельской местности в результате вынужденного сочетания мужской и женской социальной ответственности в личности одного индивида.
Единственная гендерная роль, которая легитимно предлагалась женщине в публичной сфере военного периода, - это роль сестры милосердия. Образ сестры милосердия стал официальным фемининным символом гендерной идеологии военного времени, поскольку поддерживался на уровне конструкта патриотической пропаганды членами царской семьи, хотя воспринимался обществом в интерпретации царственных особ не всегда однозначно [11]. Более того, знак Красного Креста объединил женщин всех воюющих стран. Известен героизм сестер милосердия на поле брани. Лучшим его примером служит образ сестры милосердия Риммы Ивановой, поднявшей в атаку роту 105-го пехотного Оренбургского полка и погибшей в этом бою.