Сквозь призму эстетики. Наполеоновский миф у Гёте и Ницше
Вольский Алексей Львович
Рецепция Наполеона в Германии осуществлялась под знаком эстетического мифа. Под эстетическим мифом понимается совокупность теорий, концепций и текстов культуры, в основании которых лежит идея преображения мира посредством художественного творчества. Начиная с эпохи романтизма, эстетический миф определяет специфику немецкого дискурса культуры, в котором преобладают проблемы эстетики, философии искусства, формируется учение о гениальности, а художник становится центральным образом литературы. Одним из проявлений экспансии эстетического мифа является его вторжение в сферу политики, повлиявшее на культурную рецепцию политических фигур. Нередко вопреки историко-политической реальности великие немецкие поэты и философы видят в Наполеоне не тирана или захватчика, но прежде всего гениальную личность, «художника новой Европы», транспонируя категорию гениальности из сферы искусства в сферу политики. И.В. Гёте усматривает в Наполеоне «квинтэссенцию человеческого», которое воспринимается сквозь призму двух эстетических идей: идеи гениальности и идеи возвышенного. В русле этих идей Гёте размышляет над тайной демонизма Наполеона, причинами его триумфальных побед и трагических поражений. Ф. В. Ницше видит в Наполеоне историческое предвосхищение грядущего сверхчеловека. Политическая деятельность Наполеона осмысляется Ницше как аналог и продолжение немецкого искусства, реинкарнация преодолевающего современный немецкий декаданс древнего германского духа. В отличие от национальной и становящейся все более националистической империи Отто фон Бисмарка всеевропейская империя Наполеона, по мнению Ницше, была основана на принципах космополитизма, который больше соответствует универсализму немецкого духа.
Ключевые слова: эстетический миф, национальная рецепция, И.В. Гёте, Ф. Ницше, Наполеон.
Through the prism of aesthetics. Napoleonic myth in the works of Goethe and Nietzsche
The reception of Napoleon in Germany was carried out under the sign of an aesthetic myth. The aesthetic myth is understood as a set of theories, concepts and texts of culture based on the idea of transforming the world through artistic creativity. Starting with romanticism, the aesthetic myth determines the specifics of the German discourse of culture. Under the sign of the aesthetic myth in Germany, the image of the French emperor is also comprehended. J. W. Goethe sees in Napoleon the embodiment of genius, the secret of which he is trying to unravel. Goethe sees in Napoleon a demonic personality, “the quintessence of humanity”, a genius, a natural phenomenon. Another aesthetic category through which the image of Napoleon is comprehended is the sublime. According to Goethe, the loftiness of Napoleon manifests itself not only during his political rise, but also during his fall. Another aesthetic category through which the image of Napoleon is comprehended is the sublime. The greatness of Napoleon is manifested, according to Goethe, not only in his military and political triumph, but in his tragic fall. Nietzsche sees in Napoleon the historical anticipation of the coming superman. The political activity of Napoleon is comprehended as an analogue and continuation of German art, the reincarnation of the ancient German spirit that overcomes the modern German decadence. In contrast to Bismarck's nationalist empire, Napoleon's all-European empire was founded on the principles of cosmopolitanism, which, in Nietzsche's view, corresponds to the universalist nature of the German spirit.
Keywords: aesthetic myth, reception, J. W. Goethe, F. Nietzsche, Napoleon.
Научный контекст
наполеон гете ницше
Образ французского императора занимает важное место в творчестве Гёте и Ницше и потому не раз становился предметом научных исследований, которые при всем их многообразии можно соотнести с двумя методами герменевтики -- историческим и аллегорическим.
Исследования первого типа направлены на реконструкцию реального исторического контекста, восстановление фактической канвы, изучение литературнобиографических деталей, иными словами, на выяснение вопроса, который поставлен перед исторической наукой Леопольдом Ранке -- «как это было на самом деле». Исследования второго типа «правде факта» предпочитают «правду образа», исходя из предпосылки, что т. н. реальный факт обретает историческое бытие только в результате творческой рефлексии историка. И хотя на практике эти методы, как правило, не полностью исключают друг друга, в каждом отдельном случае можно, тем не менее, говорить о преобладании одного над другим.
В книге «Гёте и Франция» (2009) Т. Бук [Buck 2019: 132-156] анализирует гётев- скую рецепцию Наполеона в контексте восприятия немецким поэтом французской культуры. Автор воссоздает историко-политическую обстановку, дает характеристики людям, так или иначе участвовавшим в их общении. Хотя Бук подчеркивает идеалистический характер гётевской рецепции Наполеона, акцент его исследования сделан на реконструкции исторической фактологии.
Сюда же можно отнести и статью Б. Зайлера «Гёте, Наполеон и юный Вертер», в которой речь идет о знаменитом разговоре Наполеона и Гёте о романе «Страдания юного Вертера». С опорой на малоизвестную запись К. Е. Шубарта автор статьи пытается восстановить подлинное содержание беседы и предлагает собственную версию событий [Seiler 2009: 396-407]. К числу источниковедческих работ относится статья Н. Регента с анализом влияния, которое на трактовку образа Наполеона у Ницше оказали Стендаль, Я. Буркхардт и И. Тэн [Regent 2012: 305-347].
Композиционным и смысловым центром монографии Г. Зайбта «Гёте и Наполеон: историческая встреча» является эрфуртская аудиенция 1808 г., которая рассматривается на фоне широкой историко-политической панорамы наполеоновской эпохи [Seibt 2021]. В своем исследовании автор реконструирует контекст дипломатической, политической и культурной жизни наполеоновской империи, в которой Гёте видел реализацию политической утопии универсальной монархии, преодолевающей партикуляризм немецкой и европейской раздробленности. В заключительной главе книги Зайбт намечает интерпретацию «Западно-восточного дивана» и второй части «Фауста» как философско-литературную реакцию поэта на образ императора. Можно сказать, что книга Зайбта образует своего рода мостик между исторической и аллегорической интерпретациями образа Наполеона.
С другой стороны, имеются исследования, которые рассматривают Наполеона как миф, т. е. как «живую форму исторического предания» [Бертрам 2013: 6]. У истоков этой традиции стоят в первую очередь сами Гёте и Ницше, подготовившие мифологическую интерпретацию французского императора. В начале XX в. импульс к изучению этой темы в таком ракурсе был дан духовно-исторической школой в контексте ее полемики с позитивизмом. Ф. Гундольф в книге «Гёте» (1916) и Э. Бертрам в книге «Ницше. Опыт мифологии» (1918) посвящают Наполеону соответствующие главы и трактуют его образ как новый миф.
Согласно воззрениям этой школы, все фактическое обретает бытие только в образах, создаваемых воображением. «Все бывшее -- лишь притча», -- этим парафразом из «Фауста» Гёте открывается монография Бертрама о Ницше [Бертрам 2013: 6], им же определяется и методология его исследования. Согласно Бертраму, подлинная история начинается тогда, когда исторический факт из сферы реальности переносится в сферу духа, где обретает иной способ бытия, становясь легендой и мифом: «То, что -- как история -- остается от всего совершившегося -- в конечном счете всегда есть легенда...» [Бертрам 2013: 7].
Гундольф рассматривает историческую личность Гёте как миф, который он обозначает понятием «гештальт». Гештальт Гёте так же соотносится с веймарским тайным советником Иоганном Вольфгангом фон Гёте, как художественный образ -- с эмпирическим фактом [Gundolf 1920: 8-9].
В русле мифологических исследований написана статья Д. Билате, который анализирует «казус» Наполеона как антропологическую проблему философии Ницше. Билате подчеркивает амбивалентность ницшеанской рецепции Наполеона, которая может породить противоположные интерпретации его образа. По мнению Билате, Ницше воспринимает Наполеона как фигуру высшего порядка, человека, воплощающего идею воли к власти и предвосхищающую явление сверхчеловека [Bilate 2021: 121-140]. Мифологизации образа Наполеона у Ницше посвящена и статья Л. Маттиусси «Ницше и Наполеон: вымысел в истории». Рассуждая в традиции мифологии культуры Бертрама, Ж. Тюлара и П. Валери, он считает рецепцию Наполеона у Ницше частным случаем мифологизации истории. Билате полагает, что фактология не может считаться критерием проникновения в тайны воображения и творческой фантазии. Исторической фигуре французского императора Ницше предпочитает художественный образ, функция которого состоит в укреплении жизненной энергии и воли к власти [Mattiussi 1998: 117-128].
К этой группе можно также отнести монографию Б. Бесслих «Немецкий миф Наполеона. Литература и воспоминание». Раскрывая рецепцию образа Наполеона в ключевых текстах немецкой литературы и одновременно толкуя эту рецепцию как миф, данное исследование стремится к синтезу историзма и аллегоризма. Бесслих рассматривает различные интерпретационные модели образа Наполеона в Германии: от национального врага до фигуры национальной идентичности [Befilich 2007].
Наполеоновский миф в творчестве Гёльдерлина и Гёте рассматривается в статье А. Г. Аствацатурова. По мнению исследователя, началом мифологизации фигуры Наполеона в немецкой литературе стало стихотворение Гёльдерлина «Буонапарте», в котором образ французского генерала ассоциируется с природной стихией. Рецепцию Наполеона у Гёте автор статьи рассматривает в трех мифологических про-екциях -- как части философского мифа о демонической энтелехии, мифа о Прометее и мифа о Фаусте [Аствацатуров 2017: 66-78].
Теоретическая концепция исследования
Главной теоретической идеей статьи является тезис об особом прочтении образа Наполеона в Германии, специфика которого состоит в эстетизации. Восприятие по эстетическому коду, разумеется, не исключает иных возможностей рецепции. Речь идет о национальной смысловой доминанте, которая, будучи главенствующей, не является единственной.
По эстетическому коду воспринимали Наполеона Гёльдерлин, Э. Т. А. Гофман, Г. Гейне, Х. Д. Граббе, Ф. Грильпарцер, так воспринимали его Гёте и Ницше -- этих имен вполне достаточно, чтобы говорить об устойчивой тенденции.
«Немецкий» Наполеон, что будет показано на примере Гёте и Ницше, в смысловом поле немецкого модерна трактуется как эстетический феномен и описывается языком категорий, применяемых обычно в эстетике: прекрасное, возвышенное, гениальное, духовное, демоническое, ужасное, целостное, бесконечное и пр. Немцев восхищает гений Наполеона, в котором они видят художника новой политической реальности, и мало заботит происходящее на самом деле. Однако и те, кто склонен видеть в Наполеоне только злодея, как, скажем, Гофман, тоже, пусть и невольно, эстетизируют его, воспринимая сквозь призму эстетической категории «демонического» [Safranski 1992: 294-310].
Случай такого рода рецепции Наполеона в Германии представляется не единичным и случайным (а потому необъяснимым), а закономерным и даже символическим. Он является характерным примером и проявляет общую тенденцию немецкой культуры модернизма, суть которой состоит, по выражению Ницше, в «эстетическом оправдании мира» [Ницше 1990, т. 1: 138].
Что означает эстетическое оправдание мира? Оно означает убеждение в том, что т. н. объективная реальность, которую обычно принимают за единственно истинную, сама по себе полнотой бытия не обладает. Подлинным бытием ее наделяет художник, преображающий реальность в акте художественного творчества, которое осмысляется как новая теургия. В творческом акте мир заново «рождается в красоте» и смысловом единстве. Совокупность проникнутых этой идеей теорий, представлений и текстов культуры образует эстетический миф немецкого модернизма [Вольский 2018: 36-41].
С эпохи романтизма, который был устремлен не к политическому (как, например, во Франции, и не к экономическому, как в Англии, т. е. внешнему), а к внутреннему, духовному переустройству мира, эстетический миф начинает определять культурный дискурс Германии. Его фундаментом становятся философская эстетика и искусство, в первую очередь -- поэзия и музыка. На политическое творчество французов немцы отозвались творчеством художественным, свободе гражданина они противопоставили свободу художника, французской цивилизации -- немецкую культуру, или, по выражению Т. Манна, политике -- музыку [Манн 1961: 309].
Весь немецкий модерн проходил под знаком интеграции понятий «немецкое» и «эстетическое» вплоть до их полного отождествления. Достаточно вспомнить знаменитую статью Р. Вагнера «Немецкое искусство и немецкая политика», центральный тезис которой Вагнер формулирует так: «Делать дело по-немецки озна-чает делать ради самого дела, ради радости от самого делания» [Wagner 1868: 82]. Нетрудно заметить, что такое определение немецкой идентичности опирается на кантовское определение прекрасного, суть которого состоит в т. н. незаинтересованном созерцании. Немецкая философия искусства -- от И. Канта до М. Хайдеггера -- учила, что эстетический подход к действительности в отличие повседневного, утилитарно-прагматического бескорыстен, «целесообразен без цели» и смысл художественного творчества состоит в нем самом.
Присущей эстетическим феноменам автономией и свободой, с точки зрения Вагнера, определяется сущность немецкого характера. Десятилетие спустя в статье «Что такое немецкое?» Вагнер пишет: «...немец сумел показать миру, что... прекрасное и благородное вступает в мир не ради выгоды, даже не ради славы и признания. Все то, что возникло в духе этого учения, является немецким и образует величие немца» [Wagner 1878: 45]. Контекстом эстетического мифа, контуры которого здесь схематично очерчены, определяется, с нашей точки зрения, специфика немецкой рецепции Наполеона.
Образ Наполеона у Гёте
О беседе с Гёте, состоявшейся 16 февраля 1826 г., его секретарь И. Эккерман сообщает:
Мы заговорили о Наполеоне, и я высказал сожаление, что его не видел.
-- Что и говорить, -- сказал Гёте, -- на него стоило взглянуть. Квинтэссенция человечества!
-- И это сказывалось на его наружности? -- спросил я.
-- Он был квинтэссенцией, -- отвечал Гёте, -- и по нему было видно, что это так, -- вот и все [Эккерман 1986: 172-173].
Называя Наполеона «квинтэссенцией человечества», Гёте, собственно говоря, повторяет и возвращает императору приветственные слова, обращенные во время Эрфуртской аудиенции к нему самому: «Voila un homme!» Два великих европейца, несмотря на все различия и несхожесть жизненных путей, увидели друг в друге нечто превышающее эмпирическую индивидуальность, нечто типическое и родовое, или, используя любимый термин Гёте, -- символическое: воплощение человеческой сущности.