«Раскулачивание» немецкой деревни в Сибири: этапы и особенности. 1929-1935 гг.
В конце 1920-х ? начале 1930-х гг. крестьяне стали главным объектом репрессий в рамках проводимой государством политики раскрестьянивания ? «раскулачивания» и сплошной коллективизации. До 1928 года «кулаки» как самостоятельная социальная категория не была юридически оформлена и потому не имела чётких социальных границ. Впервые признаки «кулацких» хозяйств были определены в «Положении о сельскохозяйственном налоге на 1928/1929 год» (21 апреля 1928 г.) [18, c. 73].
Прямым прологом ликвидации крестьянских хозяйств, отнесённых к «кулацким», историки считают постановление СНК СССР «О признаках кулацких хозяйств, в которых должен применяться Кодекс законов о труде» (21 мая 1929 г.) [19, с. 221-222]. Определённые в постановлении признаки оценивались исследователями как «неточные», «расширительные», «неопределённые», именно они давали возможность причислить к «кулацким» хозяйства бедняков и середняков [17, с. 47, 50; 22, с. 54].
Усиление наступления на «кулачество», переросшее в его ликвидацию, как известно, началось в 1928-1929 гг. и в основном связано с хлебозаготовительными «кризисами». Основными методами, посредством которых государство достигало своих целей, стали административное принуждение и репрессии.
Летом и осенью 1929 г. в немецких колониях Сибири проводилась кампания по «выявлению кулацких хозяйств». При этом местным органам власти была предоставлена самостоятельность. В Барабинском округе к «кулацким» было отнесено 4,8% крестьянских хозяйств, в Омском -9% [14, д. 927, л. 90 об.; 25, д. 52, л. 511].
В меннонитских колониях Славгородского округа доля хозяйств, названных «кулацкими», составила 18,2%, в лютеранских колониях ? 12,8% [5, д. 119, л. 1, 2 об.]. Однако критерии, избранные комиссией, и приёмы исчислений не переводимы на язык правовых норм. К «кулацким» были отнесены все крестьянские хозяйства с годовым доходом более 800 руб. (критерий СНК СССР - размер облагаемого дохода должен быть не менее 1500 руб. на хозяйство) [5, д. 119, л. 1; 20, с. 163]. В немецких деревнях процент «выявленных кулаков» был значительно выше, чем в целом по Сибири. Для сравнения: в 1929 г., по данным Сибкрайисполкома, в Сибирском крае «кулацкими» были признаны 4,7% крестьянских хозяйств [14, д. 1167, л. 30].
Немецкие колонии лютеран, католиков и меннонитов отличались относительно высоким уровнем развития, однако местные власти не учитывали, что в ходе подготовки к эмиграции весной и летом 1929 г. многие крестьянские хозяйства самоликвидировались. В Сибири именно колонии меннонитов отличались высокой агрокультурой. В связи с этим, а также в силу ряда других причин (приверженности к религии, родному языку, высокой организованности) они создавали большие трудности для местных органов власти при проведении ими различных мероприятий. Вероятно, власть учитывала и тот факт, что меннониты являлись инициаторами эмиграционного движения. Высокий процент «выявленных кулаков» объясняется конфронтацией местных органов власти и немецкоязычных колоний, стремлением усилить на них экономическое давление.
В сентябре и октябре 1929 г. секретными циркулярами НКФ СССР вносятся изменения в нормативноправовую базу, регламентирующую признаки «кулацких хозяйств». Отмена основных ограничений в трактовке «эксплуататорских признаков» устранила препятствия к выявлению «кулацких хозяйств» и позволила идентифицировать «классовое лицо» по политическим критериям, формально «подкрепляя» их социально-экономическими признаками. Была создана «правовая» база для расширения социальной группы «кулачества» за счёт включения в неё крестьян, сопротивлявшихся политике власти, и превращения её из социально-экономической группы «сельских эксплуататоров» в социально-политическую группу «врагов Советской власти» [18, c. 78].
Осенью 1929 г. стали нарастать масштабы фактической ликвидации крестьянских хозяйств, отнесённых к «кулацким» и зажиточным. В преддверии «сплошной коллективизации» И. Сталин «нашел» «уралосибирский» метод хлебозаготовок, в соответствии с которым они стали проводиться в порядке индивидуального обложения: беднота от них освобождалась, на «кулаков» приходилось 65% всего плана [2, с. 259].
План хлебозаготовок 1929/1930 г. для немецких колоний Сибири искусственно завышался. В Андреевском районе Славгородского округа он составлялся без учёта сокращения посевных площадей и излишков товарного хлеба. Районные уполномоченные «развёрстывали план» по отдельным хозяйствам «в рабочем порядке» [4, д. 75, л. 15]. В ходе хлебозаготовительной кампании в Благовещенском районе план менялся дважды. Если в начале кампании Гляденскому сельсовету было дано задание собрать 18 тыс. пудов хлеба, то после доведения до «кулацких хозяйств твёрдых заданий» по хлебозаготовкам план был увеличен ещё на 7 тыс. пудов [6, д. 2, л. 183; 7, д. 41, л. 196]. Аналогичная ситуация сложилась в Николаевском и ДолиноЧернявском национальных сельсоветах Благовещенского района. Выполнение крестьянами Немецкого района первоначальных «твёрдых заданий» привело к «троекратному повышению плана хлебозаготовок, который в конечном счёте оказался невыполненным, несмотря на исключительный нажим местных органов власти» [16, д. 384, л. 42]. В ряде районов Омского и Славгородского округов Сибири план хлебозаготовок пересматривался и повышался 5 раз [14, д. 1164, л. 347].
При проведении хлебозаготовительных кампаний и других мероприятий руководители местных партийных и советских органов исходили из установки, что «все немецкие крестьяне являются кулаками», «немецкое крестьянство сплошь контрреволюционно» [16, д. 384, л. 42]. Эта установка и стремление местных органов власти перевыполнить план хлебозаготовок привели к широкому использованию репрессивных мер, направленных не только против «кулаков», но и против середняков и даже бедняков. Это свидетельствовало об осуществлении политики раскрестьянивания. За невыполнение «твёрдых заданий» широко применялась распродажа имущества середняцких хозяйств. В Немецком районе было распродано имущество 138 крестьянских хозяйств [14, д. 1164, л. 347]. Эта мера применялась и в Омском округе [Там же, л. 211 об.]. Формальной попыткой изменить ситуацию стала резолюция Бюро Сибкрайкома ВКП(б) «О работе в немецких колониях» (6 ноября 1929 г.), которая рекомендовала окружкомам «применение репрессий за задержку хлеба допускать лишь к кулацким хозяйствам» [25, д. 135, л. 7]. Она создавала видимость защиты интересов бедняцкосередняцкой части немецких колоний и вовлечения «низов» в процесс «раскулачивания». В действительности репрессивные меры проводились под жёстким контролем властных структур с опорой на карательный аппарат.
Партийно-советские органы, рассчитывая на опыт манипулирования крестьянами, с одной стороны, и на опыт насилия - с другой, неожиданно для себя столкнулись с сопротивлением. Оно выражалось в различных формах, в том числе в решениях бедняцких собраний, направленных против конфискации и продажи имущества «кулацких хозяйств» за невыполнение «твердых заданий» по хлебозаготовкам (в колониях Гляденского, Долино-Чернявского сельсоветов Благовещенского района и Протопоповского сельсовета Любинского района), «бабьих волынках» - массовых женских протестах против раскрестьянивания [7, д. 41, л. 197; 10, д. 51, л. 11].
Одной из форм пассивного протеста крестьян против политики усиления наступления на «кулачество», а в действительности - на крестьянство в целом являлась самоликвидация крестьянских хозяйств. Осенью 1929 г. только в Славгородском районе самоликвидировалось 63,9% немецких крестьянских хозяйств [6, д. 28, л. 233].
В Сибири была широко распространена практика применения чрезвычайных мер, введённая в 1928 г. в отношении крестьян, отказывавшихся от продажи хлеба по твёрдым государственным ценам, которые были в 2-2,2 раза ниже рыночных. Спецсообщения, сводки, справки начальников окружных отделов ОГПУ содержат сведения о привлечении крестьян, не выполнивших «твердые задания» по хлебозаготовкам, к судебной ответственности по ст. 58-10, 61, 107, 167, 169 УК РСФСР. Особенно интенсивно эти статьи применялись в Омском, Барабинском, Минусинском, Славгородском округах, где проживало немецкое крестьянство. Крестьян приговаривали к лишению свободы на 1-3 года (реже - на более длительные сроки), к конфискации имущества, уплате штрафа. По данным Славгородского окружного отдела ОГПУ, к концу 1929 г. из числа «выявленных кулацких хозяйств» в Андреевском районе было «раскулачено» 95,8%, Знаменском - 95,7%, в Славгородском и Благовещенском - 100%, Немецком - 95,7%, из них 22% - в результате пятикратного обложения, 17 (10,1%) глав «кулацких» семей привлечены к уголовной ответственности по ст. 61 ч. 2 и 3 УК РСФСР, 5,3% осуждены по ст. 79 и 169; 9,6% - по другим статьям с конфискацией имущества, 8,9% «раскулачены» в ходе следственных мероприятий [7, д. 34, л. 16].
«Раскулачивание» (раскрестьянивание) немецкой деревни фактически состоялось в 1929 г. во время хлебозаготовок (докладная записка председателя ЗСКИК от 13 октября 1930 г.) [14, д. 1408, л. 214 об.]. Однако процесс упразднения «класса единоличное крестьянство» и создания «класса колхозное крестьянство» продолжался.
Постановление бюро Омского окружкома ВКП(б) «О работе среди немецкого населения» (9 августа 1929 г.) и резолюция Сибкрайкома ВКП(б) «О работе в немецких колониях» (6 ноября 1929 г.) свидетельствуют, что в качестве меры усиления наступления на крестьянство планировалась «чистка колхозов», т.е. исключение «кулацких» хозяйств [7, д. 34, л. 16; 25, д. 10, л. 30]. Аналогичная директива в отношении кулачества Сибирского края в целом была дана Сибкрайкомом ВКП(б) лишь 30 декабря 1929 г. (постановление «О чистке колхозов и сельскохозяйственных объединений от кулацких элементов») [20, с. 16]. Таким образом, проведение акций по «чистке колхозов» в немецких сёлах планировалось значительно раньше, чем в крае в целом. Вступление «кулаков» в колхозы рассматривалось как уголовно наказуемое деяние, а созданные с их участием колхозы квалифицировались как лжеколхозы.
«Ликвидация кулачества как класса», проводившаяся в начале 1930-х гг., являлась важнейшей составляющей сталинской социальной инженерии [24, с. 177]. Официальная кампания по «раскулачиванию», развернувшаяся в Сибири на основе постановления крайкома партии «О мерах по выполнению решения ЦК ВКП(б) «О темпах коллективизации и ликвидации кулачества как класса»» (2 февраля 1930 г.), была направлена на уничтожение индивидуального крестьянского хозяйства [8, д. 3468, л. 22-28]. 1 марта 1930 г. председателям окрисполкомов «в развитие постановления СКИКа от 12 февраля» (определяло «порядок экспроприации кулацких хозяйств») по прямому проводу ПП ОГПУ было передано циркулярное письмо, которое разъясняло: «Не подлежат конфискации и переселению хозяйства и семьи немцев, если сёла и районы полностью ещё не перешли к сплошной коллективизации» [15, д. 111, л. 54; 23, с. 51]. Архивные документы не оставляют сомнений в том, что данная директива нарушалась.
Несмотря на отсутствие официального решения краевых органов власти по осуществлению в немецких колониях курса на «ликвидацию кулачества как класса», в 1930 г. «раскулачивание» и выселение крестьян-немцев проводилось в Сибири, как и в стране в целом. Первый этап официальной кампании «ликвидации кулачества как класса» осуществлялся в течение 1930 г. В Омском округе кампания по ликвидации «кулацких» хозяйств уже в январе-феврале 1930 г. приняла широкий размах, в отличие от Славгородского округа, в котором крестьяне активнее сопротивлялись насильственной коллективизации, вновь надеясь на возможность эмиграции. Особенно энергично проводили «раскулачивание» в Ново-Омском районе, где к 1 марта 1930 г. было ликвидировано 103 (4,9%) крестьянских хозяйства, из них 83 принудительно переселены в необжитые районы Сибирского края. В Исилькульском районе было «раскулачено» и выселено 10 крестьянских хозяйств, в Благовещенском районе распродано имущество 13 «кулацких» хозяйств [7, д. 41, л. 197; 14, д. 1164, л. 33; 25, д. 53, л. 511].
В официальных решениях партийных и советских органов постоянно подчеркивалось, что «раскулачивание» должно осуществляться на базе сплошной коллективизации. В действительности насилие над крестьянами и «голое раскулачивание» использовались как средство активизации коллективизации.
Партийные и советские органы давали местным работникам указание «поднимать и разжигать классовую ненависть масс к кулачеству». Однако в немецких сёлах реализовать данную директиву было сложно. При этом местные органы власти имели представление о том, что процесс расслоения немецкого крестьянства развивался «чрезвычайно медленно, особенно в меннонитских поселках» [7, д. 41, л. 124]. Зажиточная часть немецкой деревни не допускала, чтобы бедняки и батраки оставались без экономической поддержки, кроме того, в немецких деревнях большинство семей находилось друг с другом в родственных отношениях. Например, в селе Сосновка Ново-Омского района из 200 крестьянских семей 153 имели родственные отношения. Секретарь Славгородского окружкома партии Конончук констатировал, что в немецкой деревне «нет людей, которые умели бы ненавидеть классовой ненавистью кулака, способных повести за собой на строительство колхозов» [4, д. 75, л. 7].
В Сибири, как и в других регионах, в состав которых входили национальные районы, группы немецкой бедноты и батрачества при сельсоветах, кресткомах, кооперативных организациях создавались с большими трудностями.
В связи с тем, что крестьяне относились к «раскулачиванию» отрицательно, экспроприация хозяйств и выселение крестьянских семей в основном осуществлялись без участия батрацко-бедняцких групп и бедняцко-середняцкого актива, либо эти действия носили формальный характер. Не случайно циркулярное письмо ВЦИК (12 апреля 1930 г.) содержало требование к исполкомам в национальных районах «принять решительные меры к укреплению работы Советов и к организации групп бедноты, уделив особое внимание… сплочению бедняцко-середняцких масс вокруг задач коллективизации, изоляции кулачества и ликвидации его как класса на базе сплошной коллективизации» [14, д. 1164, л. 289].
Насильственная экспроприация (раскрестьянивание) захватила средние и даже бедные слои немецкой деревни. В феврале-марте 1930 г. по указанию председателя Гришковского сельсовета Немецкого района была произведена опись имущества 70 хозяйств середняков и бедняков [7, д. 35, л. 11]. В первой половине 1930 г. экспроприация (конфискация имущества) середняцких хозяйств получила особый размах в Омском округе. 6 июля 1930 г. В.А. Курц (член ВЦИК) сообщил: «Мероприятия по раскулачиванию в очень многих случаях применялись как мера воздействия против середняков, не пожелавших вступить в колхозы, из общего количества в административном порядке высланных кулаков по Омскому округу половина была возвращена органами ОГПУ со стороны пунктов и с дороги,… они оказывались хозяйственно подорванными…, лишёнными всяких прав и скитались в сёлах, находясь под постоянной угрозой местных органов власти и под страхом новой высылки» [14, д. 1408, л. 214 об.].
«Раскулачивание» и выселение крестьян привело к сопротивлению, которое имело различные формы - как активные, так и пассивные. Неприятие проводимой политики крестьяне открыто выражали на собраниях. Жители меннонитских колоний Славгородского района высказали своё отношение к аресту крестьян, хозяйства которых были отнесены к первой категории, следующим образом: «они не виноваты, они страдают ни за что, Советская власть губит людей» [7, д. 13, л. 27]. В Протопоповском сельсовете Любинского района беднота выступила в защиту «кулаков» [10, д. 51, л. 11].
В 1929-1930 гг. самоликвидация крестьянских хозяйств была одной из форм пассивного протеста. По данным начальника Славгородского окружного ОГПУ (начало 1930 г.), в пяти районах округа, где немцы проживали наиболее компактно (Андреевском, Благовещенском, Знаменском, Немецком, Славгородском), за убой скота и бегство из деревни был осужден (по ст. 79 и 169 УК РСФСР) 391 крестьянин [7, д. 34, л. 16]. Самоликвидация хозяйств получила широкое распространение и в связи с такой формой сопротивления