Религиозные традиционалисты отличаются от религиозных либералов и фундаменталистов тем, что их стратегия учитывает плюрализм, характерный для современных секулярных обществ. Рассмотрим традиционалистскую позицию, удерживая в поле зрения три шага на пути модернизации религиозного сознания, о которых говорит Хабермас.
(1) Свобода вероисповедания и зримое присутствие религии в публичной сфере.
В дискуссиях о свободе вероисповедания и о зримом присутствии религии в публичной сфере стандартный ответ либерала будет таким: свободу вероисповедания необходимо защищать, религия в первую очередь является личным делом и не должна служить поводом для получения привилегий в общественной жизни; стандартный ответ фундаменталиста будет таким: свобода вероисповедания -- это признак отступничества. Традиционалистские религиозные акторы обычно не соглашаются ни с тем, ни с другим ответом. Они отстаивают привилегированную роль и видимое присутствие своей религии за счет прав религиозных меньшинств и неверующих. Однако делают они это, не защищая публично превосходство своей веры над другими, а уверяя, что их вера является верой большинства и/ или обладает исторически сложившимися привилегиями.
Один из примеров подобной стратегии -- линия защиты Италии в деле Лаутси, которое рассматривалось в Европейском суде по правам человека. Дело заключалось в том, что мать потребовала убрать распятие из классной комнаты, где учился ее ребенок, поскольку
присутствие христианского символа в частной школе нарушает нейтральность Итальянского государства (согласно итальянской конституции, религия и государство отделены друг от друга) и ее право как родителя давать образование детям в соответствии со своим собственным (в данном случае нерелигиозным) мировоззрением. Защита Италии возражала, что распятие следует в первую очередь рассматривать не как религиозный символ, а как символ итальянской истории и культуры, на которую оказало глубокое влияние христианство. Представитель Русской православной церкви в Страсбурге, игумен Филипп (Рябых), так прокомментировал это дело:
В Европе христианство исторически представляло собой основную религиозную веру. Свобода вероисповедания должна защищать также выбор людей в пользу традиционного христианства, уже укорененного в Европе, а не только свободу религий, которые появились сравнительно недавно... Это объясняет, почему Русская Православная Церковь выражает несогласие с решением Европейского суда по правам человека от 2009 г. о снятии распятий в классных комнатах в Италии и почему Россия поддержала Италию в ее апелляции, поданной в Большую палату Страсбургского суда .
Эта цитата выражает общую позицию традиционалистов в отношении свободы вероисповедания. Согласно таксономии, разработанной Хабермасом, такую позицию следует считать «разумной», поскольку она признает существование и принимает присутствие других религий и мировоззрений в пространстве дискурса, до сей поры занятом лишь собственной религией. В самом деле, эти ак-торы «в ходе саморефлексии сопоставляют свои религиозные верования с положениями соперничающих доктрин о спасении», но делают это в терминах, которые Хабермас вовсе не принимал во внимание. Он говорит исключительно о притязаниях на истину, они же говорят об истории и культуре.
Секулярный дискурс
отступничество конфликт ценность
Второй вызов, определенный Хабермасом применительно к модернизации религиозного сознания, -- это согласование религиозного учения и научного знания. Хабермас полагает, что религиозные акторы преодолевают этот вызов успешно, «если со своей религиозной точки зрения понимают взаимоотношения догматических и светских верований таким образом, что автономный прогресс в светском знании не может противоречить их вере»; другими словами, если они признают независимость научного знания от своего верования. «Неудачным», или «фундаменталистским», ответом в этом случае было бы отрицание научного знания. На ум приходит один пример: обучение биологии исключительно с позиций креационизма, которое практикуется некоторыми фундамен-талистскими евангелическими группами в Соединенных Штатах в моделях домашнего обучения.
Такая модель означает отступление из светского общества и светского научного знания в религи-озное пространство. Акторы религиозного традиционализма, как правило, не следуют ни фундаменталистской стратегии отступления, ни либеральной стратегии независимости. Вместо этого они заимствуют аргументы из плюрализма светского дискурса, из постмодернистского типа релятивизма и даже из постколониального дискурса подчинения, который ставит под вопрос независимость знания и описывает его как продукт властных структур.
Пример, который я сейчас приведу, относится -- признаю это -- не к науке, а к дискурсу о правах человека. Несмотря на это, он хорошо демонстрирует то, что я хочу показать, а именно то, как последователи традиционализма используют анализ дискурса почти что в духе Фуко, а также анализ власти, чтобы подвергнуть деконструкции доминирующую в дискурсе позицию. Пример взят из споров о правильной интерпретации Всеобщей декларации прав человека. Пару лет назад (2012-2014 гг.) Совет по правам человека ООН на протяжении ряда заседаний рассматривал тему традиционных ценностей и вопрос о том, что традиционные ценности должны добавить к пониманию и практическому осуществлению прав человека . Суть дебатов заключалась в том, является ли дискурс о правах человека внутренне универсалистским и индивидуалистским, или же он может быть также релятивистским (в значении: контекстуальным) и коммунитарным. Аргументативная стратегия, предложенная сторонниками последнего взгляда, заключалась прежде всего не в утверждении превосходства контекстуальных и коммунитарных прав человека самих по себе, а в отстаивании той позиции, что их исключение из дискуссии было результатом несправедливой иерархии власти внутри институтов прав человека. Нынешний патриарх Русской православной церкви Кирилл, в то время возглавлявший Отдел внешних церковных связей, сказал на встрече в Женеве:
Развитие института прав человека все в большей мере подвергается монопольному влиянию ограниченного спектра идей относительно человеческой природы, которые не разделяются большинством людей в мире. Международные организации, имеющие отношение к правам человека, чаще склонны делать свои заключения, исходя из мнений узкого круга экспертов, чиновников или шумных, но хорошо организованных меньшинств.
Такой тип критики является общепринятой позицией среди традиционалистов, когда дело касается светского versus религиозного знания. Это тоже позиция, которую, в соответствии с таксономией Хабермаса, следует признать «разумной», поскольку она принимает и даже приветствует множественность дискурсов.
Эти традиционалистские акторы не сетуют на то, что светское знание противоречит их вере; они просто утверждают (и это серьезный аргумент), что светское знание не может претендовать на превосходство над другими формами знания. Это классический постмо-дернистский ход, которого не предвидел Хабермас, когда формулировал свой критерий.
Современный закон и мораль
Шаг (3) в хабермасовской таксономии модернизации религиозного сознания относится к согласованию религиозной доктрины «с эгалитарным индивидуализмом и универсализмом современного закона и нравственности». Религиозные традиционалисты зачастую доказывают, что эгалитарный индивидуализм и универсализм современного закона и морали делает общество амо-ральным и обреченным. В этом вопросе они отличаются от либеральных религиозных акторов (которые признают приоритет прав человека и согласны с тем, что их религиозная точка зрения представляет позицию меньшинства в более крупном плюралистичном обществе) и соглашаются с фундаменталистскими религиозными акторами. Однако традиционалисты отличаются от фундаменталистов той стратегической вовлеченностью в политику, которая является следствием их убеждений. Традиционалисты не уходят из общества и не поддерживают насильственные средства его преобразования; они полагаются на консервативные религиозные и политические установления в своих странах, привлекают на свою сторону политических и гражданских обще-ственных деятелей и создают международные альянсы, тогда как фундаменталисты в основном остаются за пределами организованной политики и церковных иерархий.
Как политические акторы традиционалисты участвуют в политических дискуссиях, выдвигая свои религиозные аргументы. Зачастую эти аргументы сформулированы или нерелигиозным языком, адаптированным к светской юридической терминологии прав человека, или языком естественного права. Во внутренней политике эти деятели используют механизмы демократии, чтобы продвинуть свои позиции путем лоббирования со стороны парламентариев, организации манифестаций или проведения референдумов . Они также решают споры в суде . Наконец, традиционалисты распространяют свою активность за пределы национального государства . Они пытаются оказывать влияние на международные организации, чтобы ослабить позиции дей-ствующей международной системы прав человека внутри своих стран .
Стандартное решение для ситуаций, в которых религиозные соображения несовместимы со всеобщими нормами, состоит в рамках политического либерализма в том, чтобы освобождать некоторые группы от действующего законодательства. Существует множество примеров таких освобождений на основании свободы совести: религиозные препятствия к несению военной службы или к проведению абортов (в случае медицинского персонала). На первый взгляд, такие освобождения выглядят обоснованным решением в случаях религиозного (или нерелигиозного) несогласия. Идея заключается в том, что при отсутствии консенсуса в отношении определенного закона или нормы законодатель может создать «пустоты» в нормативно-правовом режиме, где несогласные индивиды освобождаются от выполнения общего закона. Тем не менее, такие изъятия работают не всегда -- по двум причинам.
Первая причина состоит в том, что сами традиционалисты часто требуют не просто освобождений: они хотят принимать участие в формировании политической системы как таковой. Процитирую игумена Филиппа (Рябых):
Сегодня религии стараются сохранить свою свободу, требуя не только того, чтобы некоторые правовые нормы не применялись к религиозным общинам, но и настаивая на праве вносить свой вклад в формирование общих норм, прилагаемых к обществу в целом18.
Вторая причина состоит в том, что нерелигиозная часть общества все менее склонна считать изъятия из действия права обоснованными решениями. Хороший пример -- судебное дело Ла- дель против Ислингтона из Великобритании. Это дело касалось регистратора браков, который отказался регистрировать однополое партнерство по религиозным мотивам. Истец проиграл дело, поскольку суд поддержал идею, что признание за регистратором права на освобождение от действующей нормы по религиозным основаниям будет нарушением принципа равенства, провозглашенного государством (и, следовательно, его служащими)19.
В случаях, когда религиозные соображения не согласуются со всеобщими нормами или законопроектами, как в случае нового итальянского закона о гражданских союзах, обсуждавшегося в последние недели, не существует простого решения, а может быть, вовсе и нет никакого решения. Остается конфликт, пробел в либерально-демократической системе, разрыв в теории полити-ческого либерализма. Цель проекта «Постсекулярные конфликты» заключается в разработке теории политического либерализма, которая в этом пункте ближе к реальности и акцентирует внимание на конфликте там, где политический либерализм воображает возможность консенсуса .
Русская православная церковь как «нормативный предприниматель» (norm-entrepreneur)
В последнем разделе я уже привела примеры, подтверждающие, что русские акторы играют свою роль в современной традиционалистской политике. Я действительно думаю, что цель этого проекта -- пересмотр политической социологии традиционалистских религиозных акторов -- должна пройти проверку путем исследования роли транснациональной политики в области нравствен-ности безотносительно к национальным контекстам. Я не считаю российских православных традиционалистов уникальным или особенным случаем и думаю, что они составляют часть крупного, глобального политического феномена, из которого они черпают вдохновение и которому содействуют. Однако степень их сотрудничества с традиционалистскими акторами в России и за пределами России еще не изучена. Я предлагаю сделать это как раз в рамках настоящего проекта, поскольку полагаю, что пересмотр политической социологии традиционалистских религиозных ак-торов не может быть полным без учета российских акторов.
Таким образом, проект ставит своей целью изучение Русской православной церкви и русских религиозных акторов как «нормативных предпринимателей».
«Нормативное предпринимательство», или «продвижение норм» (norm entrepreneurship, norm protagonism), -- это термины, используемые в исследовании международных отношений для описания усилий акторов по продвижению определенных норм в условиях транснациональных режимов управления . Исследователи изучают нормативное предпринимательство, проводя различие между действующими продвигателями норм (индивид или группа) и организационными платформами, через которые действуют эти акторы (например, неправительственная организация или международный политический орган вроде Евросоюза или ООН). Они также подчеркивают, что «нормативные предприниматели и организации, в которых они работают, как правило, нуждаются в поддержке со стороны государственных деятелей, которые должны поддержать эти нормы и сделать их реализацию частью своей программы» . Таким образом, нормативное предпринимательство осуществляется на трех уровнях: (1) продвигателей норм, (2) организационных платформ и (3) государственных деятелей, оказывающих поддержку этим акторам.
Большая часть исследований, посвященных нормативному предпринимательству, фокусируются на прогрессивных деятелях, которые продвигают через международные организации (например, Евросоюз или ООН) или через международные неправительственные организации (например, Красный крест ) такие нормы, как равенство, свобода, образование или благосостояние. В последнее время консервативные, антилиберальные продвигатели норм также попали в фокус внимания исследователей . Но Русская православная церковь лишь в самое последнее время стала рассматриваться под углом международного нормативного предпринимательства . Используя настоящий исследовательский проект, я бы хотела внести вклад в это развивающееся исследовательское поле.