Привлечение «узбеков» на сельскохозяйственные работы участниками проекта не оплачивалось ни самим мигрантам, ни их городским нанимателям. Ситуация со стороны «городских» нанимателей мигрантов рассматривалась как безвозмездная помощь друзьям, основанная на устойчивых неформальных связях и не предполагающая какой-либо оплаты, кроме символического угощения («за коньячок»). Работа же мигрантов рассматривалась как выполнение неформального договора, заключенного с нанимателями в городе.
Этот фактически принудительный труд оказался предсказуемо неэффективным. Отсутствие формального контракта с мигрантами понималось их нанимателями как возможность использования «узбеков» по своему усмотрению в пределах рабочего времени. Учитывая ненорми- руемую продолжительность рабочего дня как господствующую практику среди трудовых мигрантов, такой взгляд означал возможность свободной эксплуатации. В свою очередь, ориентированные на строительные работы, которые они выполняли на стройках Иркутска не первый год, рабочие-мигранты воспринимали привлечение их на аграрные работы как нарушение неписанного контракта и оскорбление неквалифицированным трудом. Не имея возможности апеллировать к «букве» контракта, «узбеки» фактически саботировали работу на картофельном поле: «Плохо они работают, убедился. Еле-еле, все время подгонять нужно. Да еще ворчат, что, мол, я строитель, столько лет езжу строить, а так я и дома, мол, могу работать - в поле, тяжело и бесплатно».
В этой ситуации чрезвычайно интересна не только и не столько сама возможность нарушения неформальных договоренностей как злоупотребление неконтрактными отношениями. Интересна возможность интерпретации ситуации как наличия неформального разделения рынка труда в среде мигрантов из постсоветских центральноазиатских стран и своего рода иерархии занятости. Сложившаяся в течение 15-20 лет система статусов мигрантов приводит к тому, что «городской вектор» установления неформальных экономических связей между городом и пригородом в логике привлечения малоквалифицированных рабочих рук оказывается неработоспособным. Аграрный сектор неформальной пригородной экономики для центральноазиатских мигрантов оказался закрыт.
«Китайцы-огородники», напротив, давно включены в аграрный сектор пригородной экономики. Основным направлением их деятельности является товарное овощеводство, полностью ориентированное на городской рынок сбыта. Основу ее составляет аренда и субаренда бывших колхозных земель у мелких собственников - бывших членов колхоза. Став еще одним вариантом постколхозной ренты, такая практика не предполагает каких-либо долговременных и масштабных стратегий землепользования и подталкивает к получению быстрой прибыли. В этом смысле краткосрочная аренда и субаренда, оформляемая через посредников-риэлторов, оказываются наиболее подходящими инструментами, не связанными с какими-либо рисками: «При заключении договора я свою комиссию забрал. Как риэлтор. Я землю нашел, передал в субаренду. Свою копейку, ну не всю, а 50 процентов, забрал. Остальные осенью» (В Иркутском... 2014).
Многочисленные небольшие земельные «паи», арендуемые у собственников, формируют достаточно крупные земельные массивы. Однако формально единого сельскохозяйственного предприятия при этом не возникает: формальные и неформальные договоры аренды и субаренды заключаются с каждым собственником индивидуально. В результате фактически действующее крупное пригородное овощеводческое хозяйство в статистических описаниях и в реестре предприятий отсутствует. Подобная практика землепользования, представляющая собой вариант постколхозной ренты, приводит к тому, что китайских пригородных хозяйств, как и тепличных комплексов («китайских теплиц»), в номинируемых описаниях территории нет.
При несомненном родстве миграционных потоков и схожести практик землепользования в неформальных тепличных комплексах и аренде полей, моими респондентами эти группы китайских мигрантов описываются как различные. «Китайцы-огородники» противопоставляются рабочим в теплицах как более заметная и открытая группа. В основе такого противопоставления, на мой взгляд, лежит, с одной стороны, устойчивое дискурсивное исключение «китайских теплиц» и их обитателей из «нормального» пригородного пространства, а с другой - опыт прямых контактов с работающими на полях китайскими мигрантами. При отсутствии прямого взаимодействия с работниками теплиц представление об этой группе формируется в основном медийными публикациями, в которых китайские хозяйства показываются как «огороженные высоким забором» (Китайские... 2007), «отгородившиеся от страны» (Россия... 2012), от которых любые комиссии «китайцы отгоняют палками» (Корк, Игнатенко 2006). Представление же о китайских мигрантах, работающих на полях, напротив, сложилось у «концессионеров» в ходе непосредственного взаимодействия.
И рынок сбыта, и товарная продукция, и масштабы деятельности разводили участников проекта с «китайцами-огородниками», однако первый контакт с ними произошел в рамках конфликтной и конкурентной ситуации. Опираясь на представление о современных способах полеводства, участники бизнес-проекта попытались наладить орошение своего участка из небольшой речки. Для этого была привезена помпа, мощность которой оказалась несоразмерна небольшому хозяйству: «Мы же неопытные, лохи такие, знаем, что поливать нужно, но какую помпу нужно - не знаем. Ну и не покупать же ее?! Взяли, какая у... [знакомого. - К.Г.] была, запустили, а уровень в речке на глазах начал падать. Мы ее в принципе могли вообще всю вычерпать...»
В результате находившаяся ниже по течению аналогичная система орошения «китайцев-огородников» оказалась под угрозой отсутствия воды. Следствием стал неожиданный для Восточной Сибири водный конфликт, типичный, скорее, для центральноазиатских стран (см. напр.: Bichel 2009), где сложилась многовековая практика их разрешения. «Помпа у нас минут 15 только проработала, и тут прилетели китайцы на джипе - сразу орать стали, мол, вы чего НАШУ воду забираете?! Мы тут же окрысились - какая это ВАША вода? Это НАША вода!» [все выделения в цитате мои. - К.Г. ]. Примечательно, что в центре конфликта оказался ресурс (вода), не принадлежащий ни одной из заинтересованных сторон, право на который определялось лишь фактом пользования. Все стороны конфликта фактически использовали воду для орошения незаконно, что полностью исключало перспективы урегулирования на формальных основаниях.
Конфликт был разрешен через прямые переговоры без апелляции к формальным правилам, представителям власти или традиции. «Потом подъехала вторая машина, из нее женщина вышла - китаянка. Прилично одета, по-русски хорошо говорит. В итоге [договорились. - К. Г. ], что вода вроде как общая, мы будем брать поменьше, и китайцам тоже достанется, и все довольны». В этой ситуации мне представляется важным именно перевод конфликта в плоскость неформального урегулирования. Признание воды общей ценностью произошло не на основе формального права или традиции, а на основе прагматичного расчета. Неучастие власти или местных жителей вывело их за круг участников отношений по поводу ресурса. Фактически конфликт стал механизмом символического присвоения (или точнее - перераспределения) природного ресурса, позволяющего внешним для пригорода группам включиться в локальное природопользование.
Такое включение оказалось возможным именно в среде, созданной неформальными экономическими практиками. Отказ от апелляции к норме (закону или традиции) становится здесь одним из механизмов воспроизводства неформальной экономики и построения горизонтальных сетей. Основанные на постколхозной ренте (аренда земли, техники, связанные с ней услуги), прямым получателем которой является местное население, такие бизнес-практики формируют сетевые отношения, в которых местные жители становятся не единственным и даже не основным участником. Опираясь на производство в пригороде, складывающиеся бизнес-модели выводят неформальную экономическую деятельность за пределы собственно пригородных локальностей.
«Полугородские фермеры»: транслокальные практики в неформальной экономике пригорода
Особой группой в аграрном секторе экономики, с которой столкнулись участники бизнес-проекта, стали немногочисленные предприниматели, осуществляющие связь между мелкими производителями в пригороде и городом. Преимущественно это выходцы из пригородных поселений, работавшие ранее в колхозах, либо члены их семей, для которых постколхозная рента оказалась недостаточной. Это подтолкнуло к построению своеобразной бизнес-модели, основанной на неформальных практиках связи производства в пригороде и распределения в городе.
Отправной точкой здесь послужило не производство, а сбыт. Построение бизнеса «от сбыта» стало едва ли не единственным вариантом выхода за пределы замкнутого цикла экономики дарообмена. «Понимаешь, без городского конца этого бизнеса нет. Много сам ты не произведешь, да и куда девать? Не будешь же ты свои две тонны картошки в сети [торговые. - К.Г.] сдавать. Да и не прожить с них». Первым шагом в создании такого бизнеса является аренда постоянного места на продуктовом рынке для торговли продукцией личного хозяйства. Такой статус позволяет не регистрировать юридическое лицо и не демонстрировать объем продаваемого товара. Фактически же под видом собственной продукции перепродаются овощи от мелких производителей из числа жителей пригорода, а нередко и китайских мигрантов (как из «китайских теплиц», так и от «китайцев-огородников»).
Подобная бизнес-модель становится важнейшим элементом воспроизводства аграрного сектора ненаблюдаемой экономики пригорода. Отсутствие крупного хозяйства и крупного земельного участка снимает необходимость юридического оформления некоего фермерского или крестьянского хозяйства. Де-юре и статистически такого хозяйства в пригороде не возникает. Альтернативой ему являются множество плохо учитываемых мелких хозяйств и формально несуществующее производство китайских мигрантов. Распределенное производство, не требующее прямых денежных инвестиций, существенно снижает риски предпринимательства. Не возникает и какого-либо торгового предприятия: единственное, что отражается в статистике и иных документах, - это аренда частным лицом торгового места на рынке. Иными словами, подобная бизнес-модель не только сама основывается на неформальных экономических практиках, но и закрепляет существующие модели ненаблюдаемой экономики в пригороде.
Закономерным следствием является распределение жизни предпринимателя между городом и пригородом. Проводя большую часть рабочего времени в городе, где находится ключевой «конец» бизнеса, он сохраняет место жительства в пригороде. «Вот... [такой предприниматель. - К.Г.]: у нее точка на Центральном рынке, где она весь день продает типа “свою ” картошку. А в [пригородном поселении. - К.Г.] у нее дом... [большой. - К.Г.] двор, там техника, от колхоза оставшаяся. Она сама, конечно, уже ничего не выращивает, покупает у своих, у китайцев, продает. Но живет там, в пригороде». Респондент называет подобных предпринимателей «полугородскими фермерами»: «Они, знаешь, и фермеры не совсем, и не горожане даже вроде. Но и не колхозники... ».
Префикс «полу-» здесь отчетливо маркирует транслокальное положение таких предпринимателей, которые не являются полноценными членами ни сельского (пригородного), ни городского сообщества, а занимают промежуточное, контактное положение, производящее новые идентичности (Арра^гаі 2003). Появление таких позиций, в свою очередь, подчеркивает переходность и контактность пригородной зоны. Переходность не только как контактное пространство сельской и городской систем отношений, но и как трансформацию советской модели аграрной пригородной экономики, один из механизмов постсоветского транзита. Вектор и характеристики трансформаций здесь задаются, с одной стороны, постколхозной рентой, а с другой - господством неформальных экономических практик в пространстве пригорода.
Заключение
Пригород и его специфическая экономика все более прочно входят в повседневность крупных российских городов. При всем многообразии вариантов формирования субурбий (от актуализации урбанизационной миграции до распространения идей субурбанизма как альтернативы городу) экономическая активность здесь контекстуально связывается с городом. В условиях отсутствия статистического и нормативного описания пригорода как особого пространства постулирование ключевой роли города и горожан как проводников новой экономической активности представляется логичным и закономерным. К этому же выводу подталкивают и визуальные маркеры пригорода, связанные с несельскими деловыми практиками: визуальная реклама, распространение «городских» форм торговли и услуг.
Однако прежние формы хозяйствования и системы отношений, господствовавшие в сельских пригородных сообществах на протяжении многих десятилетий, продолжают оказывать влияние (path dependence) на современную экономику пригорода. Наследие колхозов, «разворованное» и «утраченное», согласно господствующим медийным штампам и массовым стереотипам, обусловливает, на мой взгляд, не исчезновение аграрной экономики, а уход ее в тень. Постколхозная рента определяет неформальный характер развития этого сектора. Независимо от спектра участников экономические практики, так или иначе базирующиеся на наследии колхозов, выводят экономическую активность из сферы наблюдаемой экономики, формируя образ пустого пространства (Бляхер 2014: 69-72).