- сотрудники локальных администраций.
Рассмотрю последовательно каждую из выделенных групп.
Местные жители, занятые в неформальном лесопользовании. Основу этой группы составляют жители пригородных поселений, работавшие ранее в колхозах и на предприятиях по обслуживанию тяжелой техники, а также их дети. Для них типичен официальный статус безработного либо работа в городе с графиком работы «сутки через трое» - водителями, охранниками и т.п. Фактическая же занятость чаще всего связана с незаконной вырубкой леса для продажи в лесозаготовительных «фирмах» Иркутска. Основой деятельности является не новая, но работоспособная мощная техника (полноприводные грузовые автомобили с манипуляторами-погрузчиками), «доставшаяся» после ликвидации колхозов и / или банкротства предприятий.
Материалы кейса не позволяют говорить об уровне организации такой деятельности, однако имеющиеся публикации дают возможность предполагать ее неорганизованный характер. Пользуясь определением спектра участников неформального лесопользования К. Титаева (2005), это скорее «получатели социальных лимитов и местные жители», чем «лесопользователи». Криминальная деятельность по вырубке леса здесь имеет нерегулярный, слабо организованный характер, сопряжена с высоким риском в силу несистемного включения в неформальные сети лесопользования. По словам респондентов, это слой местных жителей с наиболее высокими доходами. Фактически это представители сегмента пригородной экономики с наиболее высоким уровнем монетизации: «Экономика, где есть бабки - это лес. И всё, больше нормального количества бабла нет нигде там».
Включенность в высокодоходную и полностью скрываемую от «государства» (и, следовательно, не облагаемую налогами) деятельность исключает мотивацию для занятости в аграрном секторе или в сфере услуг. «Сам посуди, три мужика за ночь грузят и вывозят машину леса. Даже при самом плохом варианте, по пятерке [пять тысяч рублей. - К.Г.]» на каждого. Они смотрели на нас как на придурков, как в цирке - “здесь же бабок не заработать”!» Высокий уровень денежных доходов и приобщенность к неформальным сетям за пределами собственно пригородной зоны порождают репрезентации этой группы как своего рода «элиты». Вместе с тем преобладание здесь практик «черной рубки», как показывает И. Олимпиева (2005: 11), исключает возможность включения в полуформальные отношения («серые рубки»). Это, вероятно, объясняет контекстуальное сходство описаний представителей данной группы с образами рядовых участников «силового предпринимательства» («мускул», «мясо» и т.п.) (Волков 2012).
Криминальность хозяйственных практик полностью исключает эту группу из статистических описаний экономики пригородной зоны. При максимальном внимании региональных медиа к проблемам черных рубок ни реальный масштаб, ни степень участия местных жителей пригорода в этой деятельности не ясны. Очевидна лишь опора на горизонтальные сети, выходящие далеко за пределы пригородных поселений, и постколхозную ренту.
Высокая относительно других групп местных жителей доходность исключает их участие в иных сферах локальной экономики. Показательно, что взаимодействие с ними участников бизнес-проекта ограничивалось разовыми, случайными контактами в форс-мажорных обстоятельствах, требующих привлечения тяжелой техники. И специфика деятельности, и сложившаяся мотивация полностью выводят участников неформального лесопользования за пределы наблюдаемой экономики пригорода.
Местные жители, сочетающие занятость в городе и сельскохозяйственную обработку небольших земельных участков («колхозных паев»)
В основном это тоже бывшие работники колхозов. Базой для ведения экономической деятельности этой группы являются небольшие (3-4 гектара) участки земли сельскохозяйственного назначения - «паи», доставшиеся при ликвидации колхозов. Нередко в собственности одного домохозяйства находятся 2-3 таких «пая», обработкой которых занимается семья. Однако, по материалам моего кейса, обрабатывается не более 7-8 га земли, что определяется, с одной стороны, ограниченным количеством рабочих рук, а с другой - наличием только маломощной устаревшей техники, доставшейся «в наследство» от колхоза. «Знаешь, мы, когда ездили, искали там специалистов (ну, там тракториста и кто может с сеялкой справиться), видно, что почти в каждом таком дворе есть небольшая техника. Видно, что старая, но ремонтируют - то новый блок торчит, то навесное подваренное какое-то».
В большинстве случаев подобная деятельность ведется без регистрации (ни в качестве индивидуального предпринимателя, ни в качестве юридического лица). Это связано со стремлением уйти от любого налогообложения, что формально позволяет отнести ее к «скрываемому» сегменту неформальной экономики. Вместе с тем реализация продукции преимущественно в пределах домохозяйства, невысокая степень товарности и незначительные масштабы сближают ее с «ненаблюдаемой» домашней экономикой.
Эта группа поставляла «концессионерам» специализированные услуги по посадке выращиваемых культур, их обработке, предоставляла специальную технику. Несколько местных жителей были неформально наняты на условиях разовой оплаты для выполнения работ, требующих опыта и специализированной техники. Поиск таких специалистов проводился через опрос населения («да сарафанное радио, как еще искать-то»).
Техника поддерживается в исправном состоянии не только для обработки собственной земли, но и для предоставления соответствующих «услуг» соседям. Маломощность хозяйств не позволяет им иметь весь спектр необходимой техники и инвентаря. Фактически это выводит взаимодействия внутри группы за пределы кооперации (объединения ресурсов для ведения совместного хозяйства) и погружает их в систему реципрокных отношений в классическом прочтении М. Мосса (1996). Действие (вспашка, боронование и т.д.) выступает здесь не монетизированной услугой, а своего рода даром, который не может быть оплачен, а только возвращен. Характер такого дара определяется аграрным циклом и сложившимся распределением ресурсов.
Попытки участников бизнес-проекта вклиниться в эту систему отношений не всегда были успешны. Готовность оплачивать услуги специалистов «живыми» деньгами не гарантировала их получение вовремя. Все определялось наличием свободного времени у нанимаемого работника, в том числе - от обязательств в отношении односельчан. «Ему мало, что деньги суешь, еще уговаривать надо: у него то Ваське сено убирать, то Маньке морковку обрабатывать. Они вообще не привыкли, что за это деньги дают».
Такая реконструкция экономики дара мне представляется чрезвычайно важной. Дарообмен как основа хозяйственных взаимодействий, очевидно, выводит такую деятельность за пределы наблюдаемой экономики. Фиксация услуги как дара в качестве экономической транзакции невозможна. Поскольку же именно такой набор взаимодействий формирует основу хозяйствования, то она прочно остается вне статистических наблюдений и фиксируемого в них образа территории и сообществ. Вместе с тем реципрокность как основа взаимодействий формирует, пожалуй, наиболее устойчивые горизонтальные сети, которые функционируют на доверии в противовес обезличиванию рынка (Пола- ньи 2002).
Иными словами, эта группа воспользовалась «наследием» колхоза не для прямой его коммодификации, а для отхода от принципа рынка к принципу реципрокности. Низкодоходная по сравнению, например, с неформальным лесопользованием, такая практика также выводит хозяйствование за пределы наблюдаемой экономики, но оставляет при этом возможности для включения в «серые» отношения. Легальная собственность, отсутствие прямых криминальных действий позволяют включаться в систему транслокальных экономических транзакций, замыкающихся на городском потребителе.
Сотрудники локальных администраций, имеющие профессиональный опыт в аграрной сфере
Эта группа представлена специалистом районной администрации, который ранее работал агрономом. Договоренность о постоянном консультировании на протяжении всего сельскохозяйственного цикла основывалась на неконтрактной основе: «За отдельные бабки договорились, что... [специалист. - К.Г.] будет вести нас, говорить, что когда лучше делать, какие, там, химикаты покупать».
Уже к середине цикла выяснилось, что качество наемного консультанта не устраивает участников проекта и по уровню профессионализма, и по отношению к проекту: «Все, что... знает, устарело! Говорит - обрабатывать вот этим, какой-то фигней, которой еще при Союзе работали. И мы сами лезем в Интернет, ищем, чем лучше, добываем. А... [консультанту. - К.Г.] по фигу». Отказаться от этих услуг оказалось достаточно сложно. Неизбежный конфликт мог испортить взаимоотношения с районной администрацией. Поэтому невыгодное сотрудничество продолжалось вплоть до завершения проекта.
Единичность описанной практики может вызвать вполне обоснованные сомнения в возможности выделения на этой основе отдельной группы. Однако практика подобного «консультирования» вполне устойчива и распространена. Первоначальный выбор консультанта основывался на распространенной информации о том, что этот специалист «много фермеров “ведет ”, его нам сразу посоветовали в администрации».
Здесь присутствует и выраженное отличие в используемой ренте. В основе выгодоприобретения лежит, с одной стороны, все та же постколхозная рента (опыт работы, знание местности с позиции «использования сельхозугодий»). Однако, с другой стороны, в этой практике отчетливо присутствует апелляция к властному статусу, что позволяет говорить о ренте административной (статусной). Фактически именно последняя позволяет извлекать постколхозную ренту, реализация которой без современной статусной позиции была бы затруднена. Одновременно административная рента выводит представителей власти в «серую» зону, включая их в систему неформальных взаимодействий.
Таким образом, важнейшей основой неформальной экономической деятельности местных жителей пригорода является использование наследия деятельности колхозов, которое я обозначаю как постколхозная рента. Однако уже рассматриваемый кейс позволяет выделить как минимум три стратегии ее реализации: переход полностью в нелегальную экономическую деятельность, отход от принципов рынка к реци- прокности хозяйственных отношений и использование современной административной ренты для пользования рентой постколхозной. При всем различии их объединяет устойчивое воспроизводство неформальных отношений как основы деятельности. Это позволяет говорить о том, что система прошлых отношений (колхоз) является одним из основных факторов воспроизводства неформальных экономических практик современного пригорода.
«Узбеки» и «китайцы-огородники»:
трансграничные мигранты в аграрной экономике пригорода
Трансграничные мигранты появились в пригородной зоне достаточно давно: полевые исследования 2009-2010 гг. показали устойчивое присутствие двух больших групп - «китайцев-огородников» и «таджиков». Китайцы занимались товарным тепличным овощеводством, ориентированным на городской потребительский рынок. Полевые наблюдения 2014-2016 гг. и анализ медийных публикаций демонстрируют сохранение широко распространенного в России феномена «китайских теплиц» в пригородах многих крупных городов.
Вторая группа формировалась трудовыми мигрантами из стран постсоветской Центральной Азии, собирательно обозначаемых как «таджики». Деятельность этой группы, имеющей сложную пространственную организацию и многоуровневую структуру, была связана с подрядными работами по строительству и ремонту на основе неформального найма. Как показали полевые исследования 2009-2013 гг., динамичность и успешность ее включения в пригородные сообщества были связаны с интенсивным формированием населения пригорода за счет миграции из областного центра и масштабным индивидуальным жилищным строительством. Сохранение высоких темпов роста пригородного населения и расширения индивидуальной застройки позволяет предполагать, что масштабы присутствия данной группы существенно не изменились.
В рамках рассматриваемого мною бизнес-проекта взаимодействие выстраивалось с иными группами трудовых мигрантов: «узбеками» - трудовыми мигрантами, работающими на стройках Иркутска, и «ки- тайцами-огородниками» - мигрантами из КНР, занятыми в нетеплич-
ном овощеводстве. Вполне очевидно, что обе эти группы относятся к тем же миграционным потокам, что и зафиксированные ранее в пригородной зоне. Специфика и локализация их деятельности связаны, скорее, с внутренней динамикой миграционных процессов. Более существенно другое: стремление выделить «новые» группы из устоявшихся представлений о мигрантах в пригороде может являться попыткой фиксации иного набора практик неформальных взаимодействий, отличного от выработанных ранее в контактах с «китайцами-огородниками» и «таджиками».
«Узбеки» - трудовые мигранты из постсоветской Азии. Привлечение трудовых мигрантов для выполнения объемных полевых работ рассматривалось участниками проекта в качестве одного из возможных вариантов обеспечения рабочими руками. Как такового специального найма для работы на полях «концессионеров» не происходило. Альтернативой поиску рабочих в пригороде стало полупринудительное привлечение трудовых мигрантов, работающих на стройках в городе. «Узнакомого... [одного из участников проекта. - К.Г.] в городе на стройке узбеки работали. Вот он нам их подогнал пару раз, пока у них работы не было - то ли кирпич ждали, то ли еще что».