3
«ПОЛУГОРОДСКИЕ ФЕРМЕРЫ» И «КИТАЙЦЫ-ОГОРОДНИКИ»: ПОСТКОЛХОЗНАЯ РЕНТА В НЕФОРМАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКЕ ПРИГОРОДА
Константин Вадимович Григоричев
Аннотация
Статья посвящена анализу развития неформальных экономических практик в контексте неинституализированного пригородного пространства. Основным вопросом является влияние колхозного прошлого на специфику развития экономики постсоветского пригорода. Исследование выполнено в жанре кейс-стади и основано на серии полуформализованных интервью 2016 г. и полевых наблюдений в пригородной зоне Иркутска 2009-2016 гг. Показывается, что важнейшей основой неформальной экономической деятельности местных жителей пригорода является использование наследия деятельности колхозов, которое обозначается автором как постколхозная рента. Рассматриваемый кейс позволяет обозначить несколько вариантов такой ренты: переход полностью в нелегальную экономическую деятельность, отход от принципов рынка к реципрокности хозяйственных отношений и использование современной административной ренты для пользования рентой постколхозной. На основе постколхозной ренты формируются также бизнес-практики трансграничных мигрантов, связанные с неформальной экономикой пригорода. При всем различии этих стратегий их объединяет устойчивое воспроизводство неформальных отношений как основы деятельности. Это позволяет говорить о том, что система прошлых отношений (колхоз) являет одним из основных факторов воспроизводства неформальных экономических практик современного пригорода.
Ключевые слова: пригород, неформальная экономика, колхозы
аграрная экономика рента пригородное пространство
Abstract
Grigorichev Konstantin V.
`SEMI-URBAN FARMERS' AND `CHINESE GARDENERS': POST-KOLKHOZ RENT IN SUBURBAN INFORMAL ECONOMY
The article analyzes the development of informal economic practices in the non- institutionalized suburban space. The central question consists in how the kolkhoz past influences the development of the post-Soviet suburban economy. The research has been conducted as a case study and draws on a series of semi-structured interviews taken in 2016, as well as on field observations done in the suburbs of Irkutsk in 2009-16; it revealed that underlying the local residents' informal economic activity is the legacy of kolkhozes which the author has termed `post-kolkhoz rent'. The case study identifies several variants of this rent: a transition to absolutely illegal economic activity; a move away from market principles toward reciprocity in economic relations; and the use of the post-kolkhoz rent by means of the contemporary administrative rent. The post-kolkhoz rent also underlies transnational migrants' business practices associated with the suburban informal economy. Despite the differences in these strategies, sustainable reproduction of informal economic relations as a basis of activity is what all of them have in common. Thus, the system of previous relationships (i.e., the ones that had existed in the kolkhozes) constitutes one of the major factors in the reproduction of informal business practices in the Irkutsk suburbs today.
Keywords: suburbs, informal economy, kolkhozes
*The research is conducted within the fundamental part of the Russian Ministry of Education and Science state task (project, titled `Discursive mechanisms of construction of boundaries in the heterogeneous society of the Russian East') and supported by the grant of Russian Foundation for Fundamental Research (project #16-06-00072, titled `The suburban informal economy: the socioeconomic development of the suburbs of the Eastern Siberian city (the case of Irkutsk)'.
Пригородов в России формально нет: в административно-территориальном делении, нормативных и статистических описаниях за городской чертой начинаются сельские районы. Оппозитная дихотомия пространства «город - село» институализирована организацией системы управления, номенклатурой властных и управленческих ведомств, структурой тарифов и нормативами социального обеспечения. Такое деление пространства, закрепленное во всех системах описания, формально исключает существование пригорода как переходной зоны, сво-
его рода «третьего пространства». Почти нет пригородов как объекта изучения и в современных отечественных исследованиях (Бреславский 2016).
Вместе с тем пригороды прочно вошли в повседневность большинства крупных сибирских городов. На фоне общей депопуляции востока России численность населения пригородных районов сохраняется и даже растет. Особенно заметным этот рост становится летом, когда пригородные транспортные магистрали оказываются нагруженными больше, чем многие городские маршруты. Неотрефлексированные идеи субурбанизма как образа жизни (Fava 1956; Walks 2013) все больше проникают в российское общество, изменяя представление о собственном доме как форме элитного потребления (Хамфри 2010) в пользу привлекательной альтернативы городской квартире.
Одним из признаков появления пригородов как большого самостоятельного пространства является формирование здесь специфической экономики. Эта новая экономическая активность почти не отражается в статистических описаниях, частью в силу несовершенства муниципальной статистики (Моляренко 2016), частью вследствие ненаблюдаемого характера. Вместе с тем она визуально отчетливо маркируется появлением несельских видов и форм экономической деятельности, прежде всего сферы услуг, масштабных супермаркетов, наконец, визуальной коммерческой рекламой, не свойственной внегородскому пространству. Появление таких «городских» видов деятельности в формально «сельском» пространстве свидетельствует не только об изменении структуры пригородной экономики, но и об очевидном источнике новой деловой активности, которым являются город и горожане.
Но что происходит с исчезающей сельской экономикой пригородной зоны? Уходит ли безвозвратно в прошлое организация пространства и жизни сообществ советской эпохи? Влияет ли это прошлое на характер современного развития (path dependence (Garrouste, Ioannides 2000; Mahoney 2000)) пригородной зоны, структуру и формы новой пригородной экономики?
Задача этого текста - анализ развития неформальных экономических практик в контексте неинституализированного пригородного пространства. Неформальная экономическая деятельность понимается как деятельность, частью игнорирующая, частью не предполагающая контрактных отношений (Барсукова 2000: 53), в рамках которой можно с большей или меньшей условностью выделить скрываемую и ненаблюдаемую сферу (Радаев 2008: 178-179). Меня интересует использование коренными жителями пригородных поселений «наследства» колхозов, в которых раньше состояла большая часть домохозяйств, то, как колхозное прошлое определяет специфику развития экономики постсоветского пригорода.
Эмпирическую основу исследования составляет небольшой исследовательский кейс 2015 г., который при всей ограниченности масштабов дает хороший материал для формирования исследовательской гипотезы. Анализ построен также на основе серии полуформализованных интервью 2016 г. и полевых наблюдений в пригородной зоне Иркутска 2009-2016 гг. Все цитаты относятся к интервью 2016 г. и анонимизированы по согласованию с респондентами. Встречающаяся в интервью обсценная лексика заменена принятыми эквивалентами.
«Пятеро потных мужиков» и «крузёры»: обоснование исследовательского кейса
Поводом и одновременно механизмом вхождения в поле стал нетипичный и даже несколько курьезный бизнес-проект группы горожан в пригороде Иркутска. Они попытались выстроить бизнес-модель пригородного овощеводства, основанную преимущественно на неформальных практиках. Участниками стали пятеро достаточно состоятельных горожан, из которых четверо являются предпринимателями в различных сферах, а один - успешным политическим консультантом и полит- технологом.
Состав участников-«концессионеров», по ироничному самоопределению, предопределил опору на собственный предпринимательский опыт. Проведенный «на коленке» анализ рынка и продуктивности разных видов аграрного бизнеса привел к выбору двух культур для выращивания (картофель, морковь). «Мы так и эдак покрутили, прикинули сколько во что вкладывать нужно. Всяко получалось, что картошка, вообще овощи требуют минимальных вложений и техники разной». Однако из-за отсутствия аграрного опыта не было учтено множество климатических и конъюнктурных деталей, что в итоге обусловило нулевую рентабельность проекта.
Поскольку проект изначально определялся как некая апробация «авантюрной идеи», полноценного вхождения (с масштабными вложениями, закупкой техники, формированием штата работников и т.д.) не предполагалось. Прямые инвестиции были ограничены суммой 500 тыс. руб. («мы решили, что «сотка» - это та сумма для каждого, которую не страшно потерять»), а решение проблем с техникой и персоналом предполагалось через неформальную аренду и неофициальный найм. Недостаток финансов предполагалось компенсировать собственным трудом в нерабочее время.
Проект не был масштабным. В распоряжении «концессионеров» на условиях безвозмездного пользования находилось около 3 га земли, из которых обрабатывалось не более 1 га. Продолжительность активного сезона составила около пяти месяцев, а общий цикл проекта с учетом продажи продукции - чуть менее года. Сбыт продукции происходил преимущественно через социальные сети (БасеЬоок), небольшими партиями и на условиях самовывоза из хранилища, в качестве которого использовалось место в кооперативном подвале, принадлежавшее одному из участников.
Трудились сами участники, для которых тяжелая и малоквалифицированная работа не типична ни по роду деятельности, ни по визуальным атрибутам высокого статуса. Один из них иронично описывает: «Представь себе такой сюр: на пригорке стоят пять недешёвых машин, из которых моя - самая занюханная, - «крузёры», «патрол», и пятеро потных мужиков из них возятся на пашне». Участие в проекте стало для «концессионеров» конвертацией свободного времени, полученного благодаря статусу и доходам, в работу неоплачиваемую. Это противоречие глобальному тренду (Гершуни 2004: 404-406) стало причиной свертывания проекта: «Когда среди дня у трактора ломается что-то, и... [один из участников проекта. - КГ.] бросает стройку, в которую вложены миллионы, и летит за запчастями, это, согласись, ненормально».
Производственный цикл потребовал привлечения довольно широкого круга партнеров. В качестве консультанта был приглашен сотрудник локальной администрации, работавший ранее агрономом. В масштабных полевых работах использовались мигранты из Средней Азии («узбеки»). «Узбек» - это не обязательно этнический узбек или мигрант из Узбекистана. Это скорее собирательное определение трудовых мигрантов из постсоветских центральноазиатских стран. Ранее в этом качестве преобладало определение «таджик» (Дятлов 2011: 520-525).
При выполнении специальных сельскохозяйственных работ (вспашка, посев, уборка) привлекались на условиях неформальной оплаты местные жители, у которых арендовалась и специальная техника. Ситуативно решались с ними и внеплановые вопросы - срочный ремонт, вытягивание забуксовавшей техники и т.п. Возникали контакты с конкурентами в лице местных фермеров и китайских мигрантов, арендующих поля для овощеводства.
Иными словами, при всей нетипичности и даже некоторой курьезности кейса, он обладает двумя чрезвычайно важными свойствами. С одной стороны, этот бизнес-проект был изначально ориентирован на включение в систему неформальных экономических отношений современного пригорода. Его участники включались в эти правила игры, рассчитывая на собственное понимание механизмов неформальных взаимодействий, выработанное в городских условиях. Происходит погружение в неформальную среду, включение в систему неформальных взаимодействий в экономической и смежной сферах. С другой стороны, кейс отличает многообразие сторон неформальных взаимодействий: участники бизнес-проекта, несколько групп местных жителей, представители локальной администрации (власти), несколько групп трансграничных мигрантов. Хозяйственная деятельность в пригороде, ориентированная на городских потребителей, обусловила формирование / актуализацию отношений и в городском, и в сельском сообществе. Многообразие поводов для контакта и конкретных способов таких взаимодействий позволяет взглянуть на неформальную экономику пригорода как на механизм конструирования сетевого пространства, описываемого в транснациональном (Кастельс 2000) и общероссийском (Барсукова 2000) масштабах, на локальном уровне. Кейс демонстрирует пример реальной, но не фиксируемой экономической деятельности, специфичной для пригородной зоны. Это позволяет не только описать один из случаев неформальной экономики, но и предложить «социально-экономическую» интерпретацию эффекта не-наблюдаемости пригорода как особого пространства.
Местные жители: варианты постколхозной ренты в неформальной экономике
Материалы кейса демонстрируют многообразие участников пригородной экономики. В отечественных исследованиях устойчиво выделяется лишь две стороны взаимодействий: местные жители и дачники / переселенцы из города (см. напр.: Бреславский 2015; Нефедова 2012). Если последние контекстуально демонстрируют некоторую гетерогенность (владельцы дорогих коттеджей, дачники в садоводческих некоммерческих товариществах, горожане, перебравшиеся в пригород на постоянное жительство), то коренные жители предстают достаточно гомогенной группой.
Однако опыт отношений с ними в течение короткого полевого сезона продемонстрировал и их неоднородность, по крайней мере, с позиции участия в пригородной экономике. Их объединяет лишь то, что все они являются либо работниками колхоза, существовавшего здесь до начала девяностых, либо членами их семей. После ликвидации колхоза как юридического лица входившие в него домохозяйства унаследовали его имущество: сельскохозяйственные земли, распределенные в виде «паев», технику и оборудование. Не буду останавливаться на юридических основаниях такого рода наследования - траектории того или иного колхозного имущества до попадания в руки современных собственников могут быть весьма замысловаты. Отмечу, что бывшие члены колхоза получили своего рода капитал, ликвидность которого могла существенно меняться. При всей нестабильности экономической ситуации именно он давал возможность ведения экономической деятельности, будь то предоставление земельных участков в аренду или ведение хозяйственной деятельности с использованием доставшейся техники.
Возможность получения дохода от такого имущества я обозначу как постколхозную ренту. Это вариант приватизации биографии - довольно широко распространенной основы постсоветской неформальной экономики (Бляхер 2012). Использование такой ренты является важнейшей особенностью хозяйственной деятельности коренных жителей и горожан, формирующих иркутскую субурбию. Это хорошо заметно и на примере кейса: основой бизнес-проекта явились собственный денежный капитал и система неформальных связей.
Участники проекта взаимодействовали как минимум с тремя группами местных жителей, различающихся по сфере занятости и способу получения постколхозной ренты:
- занятые преимущественно в неформальном лесопользовании;
- сочетающие занятость в городе и сельскохозяйственную обработку небольших земельных участков («колхозных паев»);