герои эпоса и трагедии, образцами римской республики— герои седой древности, средневековья—легендарные святые; а вот образцами для современной культуры являются в лучшем случае юные спортсмены и рок-певцы, а еще чаще—фигуры рекламы, ковбой “Мальборо” заменяет Ахилла, Цинцинната и святого мученика. Правда, необходимые нам сегодня аскетические идеалы не могут поддерживаться религией, стало быть, уверенностью, что отречение от земного должно дать возможность человеку заслужить небесное блаженство. Ибо и тогда наслаждение остается целью собственного поведения; и достаточно разрушиться вере в небеса, чтобы посюстороннее потребительство стало естественным. Итак, определенная степень аскезы должна быть познана как условие собственной свободы: не является свободным человек, который нуждается во многом—то ли ради хорошего самочувствия, то ли ради признания тех других людей, от которых зависит его чувство самооценки. Критерием свободы скорее служит свобода от потребностей. Возрождение стоических идеалов, пожалуй, остается последним шансом человечества. В век охраны окружающей среды смысл добродетели изменяется: сущность остается неизменной, однако же с переменой общих условий акценты в них расставляются по-новому. Сказанное, помимо прочего, касается и второстепенных добродетелей, ценность которых всегда зависит от того, с какой целью они соотносятся. Новая же цель гласит: “Создание экологического общества”, но не “экономический рост любой ценой”. Человек, пускай даже и пренебрегающий личными интересами, но посвятивший свое усердие, свои знания, свою мудрость достижению второй—во всемирно-историческом смысле устаревшей—цели, не может претендовать на объективную моральность. Более того, и его субъективная моральность может быть оспорена: ведь в обществе растут сомнения относительно данной цели, а он, этот человек, даже не приводит серьез84
ных аргументов против возникающих сомнений. Что же касается четырех классических кардинальных добродетелей, то и они, как представляется, нуждаются в каких-то новых оттенках. Мудрость сегодня не может ограничиться стремлением к гармонии с абсолютным принципом бытия и со своим ближним—она должна включать в себя и гармонию с природой, порождая при всем том сдержанную рассудительность,пособность к отречению. Благоразумие встречается только там, где даются в радиусе охвата рациональные оценки последствий деятельности, опосредованной современной техникой, и, что еще важнее, деятельности институтов, к которым мы принадлежим. Справедливость не распространяется только на членов собственной культуры, напротив, она должна постоянно расширяться в пространстве и времени. Наши исторические предшественники, т. е. природа, архаические культуры, суть объекты справедливости наравне с грядущими поколениями. Наконец, храбрость будет проверяться по преимуществу не на войне (хотя жертва собственной жизнью в борьбе с несправедливостью и насилием, разумеется, остается нравственным требованием); храбрость, как правило, найдет свое выражение в гражданском мужестве благодаря которому будут отвергнуты ставшие сомнитель ными ценности и придет освобождение от диктата потреб пения. И все же подлинная этическая проблема в экологическую эпоху вовсе не ограничивается обоснованием новых норм. Почти все согласны с тем, что мы обязаны сохранить нашу планету обитаемой ради будущих поколений, и даже относительно ценностного характера природы можно было бы достичь консенсуса. Гораздо труднее заставить людей поступать соответствующим образом. Именно здесь, на мотивационном уровне, и лежит подлинная причина удивительной устарелости известных аспектов Кантовой этики. 85
Вообще говоря, я полагаю, что кантовский ригоризм, будучи корректным в теории обоснования, в мотивационнопсихологическом смысле все-таки недостаточен. Критики Канта, от Шиллера до Шелера, как мне кажется, правы в том, что к простому признанию формальной структуры долга должно присоединяться эмоциональное расположение к материальным ценностям, дабы люди действовали действительно морально. Впрочем, мои замечания этим не ограничиваются. Кант полагает, будто бы последствия наших действий не составляют особой проблемы для этической теории: решающее в моральном отношении—максимы, а при образовании максим нравственным долгом является лишь оценка непосредственных последствий. Вот почему Кант мог верить в достаточность здравого человеческого рассудка для определения нравственного поведения в той или иной ситуации. Сегодня дело, что стало очевидным, обстоит совершенно иначе. Современная техника невиданным в мировой истории образом расширяет последствия нашей деятельности в пространстве и времени, причем расширение мира действия сопровождается соответствующим увеличением масштабов замеченного мира (если воспользоваться терминами экобиологии И. фон Икскюля). Сегодня мы способны творить такие вещи, последствия которых поистине угадываются лишь с большим напряжением умственных сил, причем здесь мы нуждаемся в помощи высокоспециализированных конкретных наук, безмерно превосходящих здравый человеческий рассудок. В том случае, если последствия наконец осознаются, врожденные моральные инстинкты более уже не вмешиваются, чтобы помочь человеку, деятельность которого получит в будущем далеко идущие последствия, причем абстрактно, рационально такие последствия всеми расцениваются крайне негативно. Я хотел бы сослаться здесь на известный пример, связанный с прогрессом техники производства вооружений.
86
Кроманьонец, поражающий своего соплеменника камен ным топором, должен был встретиться с противником в ближнем бою. При всей конкретной ненависти, от которой, возможно, избавлены позднейшие эпохи и которую развил в себе кроманьонец, последний все-таки вынужден был смотреть своему противнику в глаза, так что вид пролившейся крови помогал ему в конце концов осознать весь ужас его деяния. Стрелковое оружие изменило положение: солдат в окопе, не видя своей жертвы, возможно, слышит, как пораженный противник испускает крик боли. Но с изобретением средств массового уничтожения и этот акустический контакт исчезает: генерал, находящийся в превосходно оборудованном помещении, нажимает на пресловутую кнопку—и вот межконтинентальная ракета с атомными боеголовками летит по направлению к странам противника, тогда как генерал остается лишенным любого конкретного отношения к убиваемым им людям. Наша техника ныне способна действовать на очень дальние расстояния, а вот обслуживающие ее люди так и не научились распространять традиционную любовь к ближним до любви к дальним. Соответственно, одна из главных причин экологического кризиса: мы, во-первых, не знаем того, что мы творим, а во-вторых, если нам и сообщают о последствиях, то у нас отсутствует система стимулов, способная изменить наше поведение. Когда высказывается сомнение относительно того, как велико число химических продуктов, ежедневно впервые синтезированных, то и тогда при всем желании невозможно ответственно оценить все результаты их побочных воздействий, тем более что сами оценивающие, как правило, владеют лишь фрагментарным знанием. Сокрытая в самой сути вещей сложность такого рода прогнозов приводит к тому, что почти всегда остается возможность успокоить себя: почти по всем вопросам сегодня можно получить заключения ученых, предсказывающих прямо противоположные последствия. Сколько раз нам твердили
87
о безопасности ядерной энергии и даже оспаривали вред курения табака для человеческого здоровья? Подобная двойственность становится одной из причин того, почему многие наши современники недоуменно пожимают плечами, более того, чувствуют себя как бы парализованными, когда слышат о грядущих экологических катастрофах. “Если ученые не могут сойтись во мнениях, то разве я, маленький человек, могу что-либо изменить в своем поведении?” Подобная реакция выглядит вполне естественной. Другое в высшей степени негативное последствие означенной дилеммы—подрыв доверия к науке, а тем самым и к разуму. Вот почему важно рационально преодолеть данную дилемму^. Под “рациональным преодолением” я вовсе не подразумеваю требование к науке достичь консенсуса относительно последствий определенных процессов—подобный консенсус при нынешнем развитии знания остается совершенно недостижимым. Но именно из-за того, что расхождения зависят от различия знаний, от различия гипотез, от различия акцентов при оценке информации, уче ный обязан ясно указывать на принятые им предпосылки недвусмысленно соотнося с ними свои прогнозы. Расхождения сохранятся, но образованная публика тогда сможет лучше понять причины подобных расхождений. Расхождения между учеными, по-видимому, сводятся к трем группам различных причин. Во-первых, способностью суждения, несомненно, движут интересы (при всем том я не хотел бы говорить о сознательном обмане, хотя при случае прибегают и к нему). Вот почему, к примеру, парниковый эффект в течение долгого времени игнорировали, хотя С. Аррениус* предсказал его еще в конце прошлого века. Между прочим, фактор интересов говорит о том, что в наибольшей степени следует доверять отрицательным прогнозам, а не положительным. Ибо гешефт можно делать
* АррениусСванте (1859—1927), шведскийученый,лауреатНо Зелевской премии по химии.
88
на страхе; следовательно, может возникать заинтересованность в пессимизме. Однако же серьезно эту проблему вряд ли можно отрицать: на убеждении, будто ничего не случится и можно дальше продолжать в том же духе, можно заключать еще более выгодные сделки—наша современная экономика живет за счет подобных сделок. Далее, интересы, мною упоминаемые, вовсе не являются лишь материальными. Скорее речь идет о моральном бремени—ведь следует признать, что твой образ жизни до сих пор в объективном смысле был ложным. Против такого осознания борются всеми силами, что достаточно хорошо известно на примере эпох, отмеченных сменой моральных парадигм. Во-вторых, если отвлечься от интересов, прогноз оказывается зависимым от теоретических условий, в которых мы находимся. Незаинтересованный специалист иначе смотрит на многие проблемы, иначе ставит многие вопросы, нежели незаинтересованный “генералист”—ученый, склонный к обобщениямому же в подобном случае следует доверять? Я думаю, что при прочих равных условиях “генералист” заслуживает большего доверия. Нынешняя ситуация сложилась благодаря науке, мыслящей исключительно под влиянием специализации. Таким образом, только создание науки нового типа, когда генералисты и специалисты начнут сотрудничать иначе, чем до сих пор, может позволить нам в перспективе выработать содержательный консенсус^. Но в любом случае очень трудно воспринимать всерьез тех людей, которые до сих пор нас утешали, несмотря на факты, опровергавшие их утешения. Далее, я хотел бы отдать известное преимущество более молодым,—разумеется, также при прочих равных условиях. История науки нас учит: люди старшего возраста в сравнении с молодыми реже обнаруживают способность в смене парадигм; молодые же в течение долгого времени не испытывали мыслительного гнета старой парадигмы.
89
В-третьих, наконец, расхождение между двумя типами ученых может объясняться и так: оба остаются убежденными в том, что при учете современных знаний следует ожидать страшной катастрофы с вероятностью в сорок процентов; однако же один полагает, что не нужно ничего делать, тогда какдругой, напротив, требует принятия нужных мер. Здесь, мне думается, надо признать правоту ученых второго типа. Если требовать стопроцентной гарантии глобальных прогнозов, то тогда заранее оправданной оказывается бездеятельность: ведь достоверного знания при сложных предсказаниях получить невозможно. Чем грандиознее зло, тем меньшую вероятность его наступления следует принимать во внимание для побуждаемого долгом отыскания лучших альтернатив. Согласия ученых, конечно же, недостаточно—научные выводы должны быть переданы всем тем, кто своим действием или бездействием способствует появлению предсказанных учеными последствий. С одной стороны, любой индивид.-способный на это интеллектуально, обязан получать информацию как о последствиях своего собственного, так и коллективного поведения индустриального общества, поскольку он так или иначе член данного общества. Настоятельность этой обязанности возрастает вместе с увеличением меры власти, которой кто-либо обладает. Даже тавтологически: большая власть подразумевает и большую ответственность и, следовательно, более строгие обязанности человека, анализирующего последствия деятельности институтов, которыми он руководит. Человек, неспособный рационально или эмоционально следовать такому принципу, поступает аморально, если он вообще продолжает осуществлять властные функции вне зависимости от конкретного качества любого действия или воздержания от действия. Я говорю “воздержание от действия” ибо, следуя немецкому уголовному праву, полагаю, что бездействие, причиняющее ущерб субъекту, за которого несут ответственность,—наказуемо. К примеру, подлежит наказанию отец, позволяющий ребенку захлебнуться водой—только потому, что не хотелось замочить костюм. Такого отца по праву накажут за убийство. Точно так же, мне кажется, и руководители, пренебрегающие сбором доступной информации о последствиях деятельности возглавляемых ими институтов, несут за это непосредственную ответственность. С другой стороны, вузы, школы, СМИ, церкви, способствующие формированию общественного мнения, должны с особенным усердием работать над сбором и распространением соответствующей информации. Неспособность к этому, объясняемая, как правило, институциональным устройством, не может служить оправданием, если какаялибо помощь остается возможной. Мне думается, что церкви, являющиеся важнейшими проводниками ценностей, здесь бездействуют. Как известно, современная наука и техника вынуждены были постоянно отстаивать свои права в борьбе с религией. Отсюда ясно, почему религия до сих пор не нашла эффективного подступа к этим двум сферам, поройоставаясьсовершеннобеспомощной. Кпримеру, церковь упорно придерживается ценностей, имевших смысл лишь до наступления индустриальной революции (вспомните хотя бы позицию католической церкви по вопросу о противозачаточных средствах). Далее, церковь отказывается высказывать свое мнение относительно великих этических проблем технологической цивилизации, требующих создания совершенно новых норм. Церковь отчасти повинна в том, что до сегодняшнего дня не удалось разработать этику, общепризнанную в условиях технической цивилизации. Без особого риска берусь предсказать и то, что христианство найдет себе оправдание и, более того, сможет выжить во всемирной истории лишь в том случае, если оно начнет разрабатывать подобную этику. Церковные законы должны претерпеть принципиальное изменение. Претендовать на верность духу христианской этики
91
сегодня вправе скорее тот, кто ведет себя в соответствии с ситуацией кризиса окружающей среды, нежели тот, кто следует традициям, древность которых, возможно, и вызывает к себе уважение, но мало способствует решению экзистенциальных проблем человечества..Теологическое образование, само собой разумеется, также должно быть реформировано. Учителю этики (а ведь именно им обязан быть священник), как мне кажется, важнее обладать основными экологическими знаниями, чем предаваться дотошным литургическим штудиям. Сходный упрек относится и к философии, которая разработает убедительную для века защиты окружающей среды прикладную этику только тогда, когда начнет сотрудничать с конкретными науками. Человек, ничего не смыслящий в химии и биологии, вряд ли сможет сказать сегодня что-либо дельное относительно жгучих конкретных этических проблем нашего времени, даже если он овладел всей этической традицией от Платона до Шелера. (Впрочем, систематика новых обязанностей не является темой данной лекции, ограничивающейся общими размышлениями,— ведь конкретная этика может быть написана лишь в сотрудничестве с учеными, занимающимися конкретными науками.) Междисциплинарность—а сюда относится в том числе искренняя попытка довести собственные результаты цо коллег, занимающихся другими дисциплинами—сегодня входит в число важнейших этических обязанностей. Первейшей обязанностью, конечно, является попытка осознать, чтб есть долг. Но учение об обязанностях отнюдь не может к этому сводиться. Необходимо перевести познание на уровень поведения. Именно здесь, впрочем, современная техническая эпоха сталкивается с совершенно своеобразными проблемами, не существовавшими до си? пор. Опасности, ныне признанные грозными, жизненному миру были известны и ранее. Нравственные чувства чело92
века, соотносящиеся, конечно же, со способностью представления, служили прочной основой, на которую можно было опереться в случае морально значимых действий. Но особенность современной техники состоит в том, что она радикально превосходит способность представления. Как справедливо сказал Гюнтер Андерс, “мы можем производить больше, чем то себе представить”^. К примеру, кто способен себе представить, что получится из зарытого в землю плутония, если отдавать себе отчет в том, что спустя 24000 лет половина этого высокотоксичного вещества еще сохранится в земле? Именно поэтому на мотивационнопсихологическом уровне имеет место разрыв, грозящий стать смертельным для человеческого рода. Разрыв этот заметен и тогда, когда мы стараемся представить себе промежутки времени, в течение которых те или иные роковые процессы должны привести к катастрофам. Как известно, мы не може1п представить себе экспоненциальный рост, даже опытный математик не даст ответ, если его попросят быстро высказаться, к примеру, о порядке величины числа 2^. Мы все знаем о примере с “шахматной доской”, но не все из нас осознали то, что современный инфинитизм на любом уровне—научном, техническом, экономическом—подвержен экспоненциальному росту. Пределы при таких условиях роста будут достигнуты гораздо скорее, чем мы думаем. Если же мы начнем действовать только тогда, когда, как говорится в известном детском стишке, ежедневно разрастающаяся кувшинка оставит свободной всего лишь половину пруда, то будет слишком поздно: ибо тогда останется один-единственный день. Современная наука резко изменила отношение между верой и знанием, определявшее сущность средневековья. В средние века верили слишком многому и притом не претендуя на знание; сегодня же, напротив, мы, с помощью науки, знаем многое из того, что несмотря на все доказательства, на эмоциональном уровне нам представляется неправдоподо93
бным. “Я знаю, что катастрофы наступят, но не верю этому”—так думают многие накануне экологического кризиса. Композиция примечательной книги Г. фон Дитфурта “О, дайте нам посадить яблоньку, уже пора”^, при известном упрощении, выстраивается следующим образом: в первой части Дитфурт описывает современную опасность, во второй—указывает на выходы, какие, по его мнению, остаются рационально возможными. Тем не менее в третьей части он в качестве вывода делает предположение о том, что человечество не может воспользоваться этими выходами, поскольку врожденные механизмы познания и нравственности, формировавшиеся путем селекции во времена человеческой жизни в естественной среде, в эпоху техники начинают безнадежно отставать от ее требований и, таким образом, непременно оказываются неэффективными. Я не разделяю мрачного пессимизма Дитфурта. Впрочем, я вынужден бы был разделить его, если бы мы сегодня оставались под властью главного заблуждения эпохи Просвещения: якобы разума вполне достаточно для решения всех проблем. Разумный анализ проблем, конечно же, необходим, но ни в коей мере не достаточен для осуществления разумного. Тацит в “Истории” [III, 25 ] описывает случай из времен гражданской войны: солдат, поразивший в бою неприятеля из вражеского стана, узнал в умирающем своего отца. Отчаяние его, понятно, не знало границ. После того как этот случай получил известность, битва на мгновение приостановилась, так как и та, и другая сторона осознали кощунственность войны, символически выразившейся в отцеубийстве. “То, что здесь совершено,—преступление,— говорили солдаты и совершали следующее преступление”^,—с непревзойденной выразительностью писал Тацит. Как объяснить то, что битва продолжилась, хотя большинство солдат убедились в крайней аморальности про94
исходящего? Очевидно, логика институтов не совпадает с суммой логик отдельных индивидов; этим объясняется, с одной стороны, поразительная способность институтов к самосохранению, а с другой стороны,—не меньшая их гибкость, способность приспосабливаться к новым ситуациям, сравнительно с наделенными моралью индивидами. Поскольку отдельный индивид не может рассчитывать на то, что другой изменит, подобно ему, свой взгляд, то он и не рискнет изменить свое поведение. В результате все станут—по крайней мере в течение опасно долгого времени— продолжать поступать по-старому, хотя вряд ли кто-то будет по-прежнему считать свои действия морально оправданными. Сюда же добавляется и то, что действия коллектива не могут представляться его членам морально оправданными в той же мере, в какой оправданы частные действия для любого индивида—таково, по крайней мере, ходячее убеждение. Вот почему угрызения совести индивида стихают, если он принимает участие в действиях, за которые не несет единоличной ответственности. В условиях коллективной безнравственности, которая отличает разрушение окружающей среды, в современном индустриальном обществе соединяются многие факторы, роковым образом уничтожающие чувство непосредственной ответственности. Человек, стоящий перед выбором (отправиться ли ему куда-то недалеко пешком, либо на общественным транспорте, либо же на автомобиле), абстрактно, может быть, и знает о том, что езда на автомобиле усиливает парниковый эффект. Однако же отказ от автомобиля дается с трудом. Прежде всего, человеку не видны, неданы наглядно непосредственные последствия его поведения. Даже если человек будет бояться последствий для себя лично, их (порой мнимая) удаленность во времени не позволяет им выступать в качестве непосредственного мотива, противодействующего запланированному поступку; вспомним хотя бы о курении. В-третьих, известную роль играет 95
и убеждение в том, что я как индивид все равно не могу ничего добиться—пусть я в данной, особенной ситуации откажусь от поездки на автомобиле; даже отказавшись от езды на автомобиле вообще, я не предотвращу парниковый эффект. Даже если люди в рамках какого-либо института размышляют об изменениях в своем поведении, они могут сказать себе: при действиях, в которых участвуют все люди, изменение, даже если оно происходит в большом государстве, все равно окажется недостаточным и, следовательно, бесполезным. В-четвертых, когда узнают о многих антропогенных экологических катастрофах, складывается впечатление, будто речь идет о неотвратимых природных катастрофах, за которые никто не несет ответственности. Современную ситуацию я хотел бы описать таким образом: в одной португальской новелле, а именно в “О, Мандарин” Э. де Кейроша^, герою, в силу своеобразного стечения обстоятельств, нужно только нажать на кнопку звонка, чтобы убить некоего богача, наследником которого он является. Мораль этой повести в том, что большинство людей нажали бы на кнопку звонка, ведь последствия такого поступка—смерть держателя наследства—в отличие от заурядного убийства не связаны с прямым действием. Однако же нажатие на кнопку все-таки оказывается убийством. Множество людей продолжали бы нажимать на кнопку звонка, если бы им сказали, что одного нажатия вовсе не достаточно, чтобы вызвать чью-то смерть, и что для этого необходимо стократное повторение действия. Подобные кнопки рассеяны сегодня по всей Земле, мы вновь и вновь касаемся некоторых из них и не знаем, сколь часто их уже касались, а потому—не нашим ли прикосновением мы причиняем в отдаленном будущем кому-либо смерть. Но даже если мы и сможем вызвать в представлении такую картину: каждый из нас в течение жизни в среднем сто раз касался различных кнопок, тем самым вызывая такое же число летальных исходов,—психологически это не помогло бы 96
нам почувствовать, что каждый из нас несет ответственность хотя бы за одно убийство. Свои слова я опять-таки поясню образно, с помощью конкретного примера: можно спорить о том, явился ли парниковый эффект одной из причин наводнения в Бангладеш в последние годы, но очевидно, что он уже в скором времени приведет к такого рода последствиям. Вот почему не следует сомневаться в том, что всякий потребляющий слишком много энергии понесет часть ответственности за тех жителей бедных, равнинных стран, которые захлебнутся в море, пусть он—продолжим это сравнение—сам и не льет воду на тонущих. Тем не менее благодаря своему образу жизни такой человек навряд ли ощутит то спасительное возмущение, которое может помочь его обращению; гибель тысяч людей, в которой он отчасти виновен, будет менее близка ему эмоционально, чем смерть одного, принадлежащего ему золотистого хомячка. Поскольку рационально он может понять, что первое есть большее зло, он испытывает боль оттого, что катастрофа остается ему безразличной. Итак, в нем рождается чувство вины именно от отсутствия чувства вины. Такой человек впадает в тупую апатию, будет испытывать экзистенциальное чувство неотвратимой коллективной вины, какое мы встречаем в странах Запада у многих молодых людей, наделенных моралью и интеллектом. Исчезновение восприимчивости к различению действия и бездействия является этически значимым, сопутствующим феноменом данного тупого чувства. Хотя, конечно, не одно и то же, убиваю ли я человека или не помогаю тому, чьей жизни угрожает опасность,—тем не менее, чрезвычайная сложность обусловленных техникой причинных переплетений современного мира приводит к тому, что многие люди точно не знают, виноваты ли они в смерти многих людей в “третьем мире” лишь потому, что не финансируют эти страны, или, скажем, несут ли они какую-нибудь вину за
97
их гибель из-за своего потребительского поведения, которое приводит к экономическому кризису в далекой стране, или, например, виноваты ли они, если потребляют энергию, вызывающую стихийное бедствие. В самом деле, имеющейся у нас информации часто недостает для ответа на данный вопрос. Психолог, который смог бы точно описать означенные психические механизмы, препятствующие быстрому действию, и притом сделал бы их наглядными с помощью умело проведенных опытов, оказал бы тем самым великие заслуги человечеству,—не меньшие, чем Милгрэм^ (которому мы обязаны известным экспериментом, способствовавшим действительно значимому пониманию душевных механизмов, кои определяют преступления в тоталитарных государствах). Милгрэм приглашал людей для помощи при опытах с другими людьми. Согласно опыту, помощники должны были наказывать сидящих в другом помещении электрошоком, наращивая силу тока, если подопытные делали ошибки в определенном словесном тесте. Мучители не знали того, что они сами были объектами опыта, а их жертвы лишь стимулировали крики боли. Милгрэм хотел выяснить, насколько далеко люди в правовом государстве готовы продвинуться, пытая своих ближних, если руководитель эксперимента примет на себя всю ответственность, постоянно говоря им, что их поступки вполне законны. Результат оказался весьма прискорбным: более половины помощников оказались готовыми причинить своей жертве даже такой удар током, который предположительно мог оказаться смертельным. Мы узнали бы кое-что о причинах нынешнего кризиса, если бы нам удалось смоделировать на поведении одного индивида нынешнюю ситуацию человечества. Но еще важнее, конечно, подумать о том, каким образом можно изменить столь роковое поведение. Здесь, мне кажется,—и я уже много раз о том говорил,—недостаточно обращать вни98