дателем Всемирной Комиссии по экологии и развитию ООН, конечно же, произошло не случайно. Кстати говоря, этой комиссии мы обязаны знаменитым докладом “Наше общее будущее”.) Как мне думается, министр по охране окружающей среды должен обладать правом “вето”, тогда его мнение в кабинете министров приобретет особый вес. Подобным правом сегодня, как известно, пользуется министр финансов, между прочим, совершенно справедливо. В самом деле, современная демократия склоняется к тому, чтобы доставлять преимущества людям, наделенным правом голоса,—нашим современникам во вред лицам, такого права не имеющим,—представителям грядущих поколений. Наглядным выражением подобной расточительности за чужой счет служит государственный долг. Вот почему министр финансов обязан таким намерениям противодействовать. Даже по сравнению с должностью, разъедающей денежный капитал государства, разбазаривание природных ресурсов представляется гораздо более безответственным, так что сходная аргументация а йзгНоп, конечно же, относится и к министерству по охране окружающей среды. Критика государственной задолженности, исходящая от лиц, принадлежащих к индустриальным кругам, отличается крайне примечательной нелогичностью, поскольку эти лица и думать не желают о радикальных мерах по защите окружающей среды. Примечательно и то, что некоторые защитники последней с поразительным пренебрежением относятся к финансовому обеспечению выдвигаемых ими предложений даже в том случае, когда они открыто не соглашаются с дальнейшим ростом государственного долга. Сказанное, конечно же, ни в коей мере не убеждает в необходимости сохранения расходов на министерство окружающей среды на достигнутом ныне уровне; смехотворным представляется то, что бюджет министра по охране окружающей среды в Федеративной Республике Германии лишь едва превышает расходы на культуру в одном Франк146
фурте. Экологическая администрация будет неизбежно увеличиваться, несмотря на то что экологические налоги преследуют цель снизить государственные расходы по защите окружающей среды. Однако же качественное улучшение упомянутой администрации является более важным, чем ее количественное увеличение. Кроме того, необходимо успешно объединить в одном центральном органе функции по защите окружающей среды, которые сегодня неравномерно распределяются между различными министерствами. Федеральное экологическое ведомство, наконец, должно оцениваться общественным мнением так же высоко, как, скажем, Федеральное ведомство труда, ежемесячные сообщения которого способствовали существенному росту внимания к социальным проблемам современного хозяйства. При переходе от социального государства к экологическому подобным образом и президент федерального экологического ведомства ежемесячно выступал бы по телевидению, сообщая об удачах и поражениях в борьбе за сохранение среды обитания (я вспоминаю здесь о предложении И. Фишера, следуя которому я делал предшествующие наблюдения^). Что касается законодательной власти, то правомерность ее существования,—и это совершенно очевидно,— зависит от ее способности осознавать экологические проблемы и соответствующим образом на них реагировать. Парламентарии современных правовых государств представляют интересы всего народа, а не одних лишь своих избирателей. Вот почему они должны ясно понимать, что “весь народ” не ограничивается только нашими современниками. Досуг, необходимый для приобретения таких знаний, появится тогда, когда политики догадаются свести к минимуму элементы шоу в своей деятельности. Давайте подумаем, не следует ли учредить при парламенте некий самостоятельный политический институт, который, конечно символически, представлял бы интересы как природы,
147
так и грядущих поколений. (Это будет, как мне думается, гораздо лучше, нежели недавно обсуждавшееся введение плюрального избирательного права, при котором во внимание принимается количество детей.) Хотя члены такого института вовсе не обязательно должны быть наделены правом голоса, тем не менее право выступать в парламенте распространялось бы на них непременно. Сюда вошли бы специалисты по дисциплинам, связанным с проблемами выживания, так что эти люди, к мнению которых следует прислушиваться при обсуждении любых важных экологических законов, осознавали бы себя опекунами грядущих поколений. Поскольку же опекуны, назначаемые в зависимости от их способности брать на себя интересы опекаемых, никогда своими подопечными не избираются, то прямые выборы в нашем случае становятся невозможными. Таким образом, эти люди частично непосредственно назначаются президентом государства, частично же избираются парламентом из числа лиц, для этих целей безусловно пригодных, причем партийно-политические взгляды не должны приниматься во внимание. Огромный нравственный авторитет подобного института мог бы оказать благотворное влияние на законодательство, даже если бы он и не обладал реальными возможностями для принятия того или иного решения. Не так давно Ханс Йонас напомнил нам о важной социальной функции, присущей цензорам Древнего Рима, а именно о их критическом контроле над роскошной жизнью политической элиты^. Хотя подобный институт несовместим с духом современности, Ханс Йонас тем не менее останавливается на чрезвычайно важном обстоятельстве: в древнеримском государстве, политическая мудрость которого во многих отношениях остается для позднейших поколений, несмотря ни на какое просвещение, примером для подражания, прекрасно осознавали тот факт, что политическая элита должна служить образцом всему населе148
нию, ведь, пренебрегая подобной функцией, элита попросту не выполнит своего предназначения. Особенно же остро тогда ощущалась моральная опасность, исходящая от роскоши^ (вспомните хотя бы анекдот о Лукулле, рассказанный Цицероном в трактате “О законах” (III, 30)). В эпоху экологического кризиса эта опасность, без всякого сомнения, значительно возрастает. Итак, от политиков мы должны потребовать по крайней мере строгого контроля над экологичностыо поведения, тогда как население должно отказать в своих голосах политикам, оказавшимся к такому самоконтролю неспособными. Главное, понять одну общую истину, что демократический выбор является правильным вовсе не из-за волеизъявления большинства населения или парламента. Такой выбор оказывается правильным или ложным на основании специальных аргументов, поскольку демократия, вообще говоря, превосходит прочие государственные формы потому, что не впадает при поиске истины в грубые заблуждения. Качество демократии определяется ее способностью решать реальные проблемы. Если же ведущие демократические силы, сосредоточив всю свою энергию на борьбе за власть, окажутся не в состоянии решать или по крайней мере понимать реальные проблемы, тогда, к сожалению, можно будет говорить об исчезновении упомянутой способности. Демократия преодолеет экологический кризис в том случае, если, не ограничиваясь одними лишь торжествами по поводу формы своего государственного устройства, она ее конкретизирует таким образом, что станет возможным адекватное решение-реальных проблем. В частности, для меня совершенно очевидно, что демократия должна располагать соответствующими методами воспитания руководящих лиц. В зависимости от исторического положения государства, компетенция этих руководителей распространялась на различные области, но в век защиты окружающей среды их преимущественное внимание будет 149
уделено экологии. На примере США и Великобритании мы видим, что воспитание политической и общественной элиты не только не противоречит демократии, но и оказывается условием ее действенности (особенно когда принадлежность к элите не переходит по наследству). Впрочем, решающее значение имеет приспособление тех ценностей и знаний, которыми располагает элита, к требованиям экологической ситуации; в противном случае элита превращается в реакционный фактор. Критика необузданного количественного мышления убеждает в том, что решающие меры должны быть приняты на коммунальном уровне, ибо не каждая проблема требует глобального решения. Если мы желаем успешно противодействовать бессмысленному безумию мегапроектов, то основы экологической политики необходимо заложить в каждом городе, и даже—в собственном доме. И экологичный город, и экологичный дом смогут тогда, помимо прочего, повысить готовность людей действовать на глобальном уровне. Тенденция, берущая свое начало с безмерного увеличения дома и города—двух традиционных пространственных элементов человеческого общежития в XIX веке,— как мне кажется, в конечном итоге приводит к разрушению биологического огромного дома природы. Уничтожение городских стен, с одной стороны, представляет собой необходимое следствие демографического роста, индустриализации и образования современных территориальных государств и, без сомнения, несет с собой какую-то свободу. С другой стороны, уничтожение границ оказывается свободой только наполовину: свобода должна уметь сдерживать себя, должна отказаться от влечения ко все большему, если, конечно, она желает быть чем-то большим, нежели абстракция, т. е. конкретной свободой. Принципы высотного дома и современной метрополии это то же абстрактное отрицание границы и меры, которые в первом случае распространяются по вертикали,
150
а во втором по горизонтали. В современных метрополиях— этих обитаемых силосных сооружениях—окончательно нарушены скрытые пропорции, существовавшие между тремя физическими домами человечества, т. е. между собственно домом, городом и государством. Никто не останется равнодушным к пленительной красоте упомянутых пропорций, если ему удастся, например, посетить итальянский средневековый или возрожденческий город. Разрушение подобной гармонии приводит к тому, что душа современного человека, оказавшись неспосооной принять гармонию космоса, не считает более для себя необходимым к этой гармонии приспосабливаться. Экологическое преобразование города и домов означает, в частности, то, что производимый там мусор, по возможности, там же будет и перерабатываться, но никоим образом не выбрасываться за их пределы. Далее, энергоснабжение с необходимостью будет в высшей мере децентрализовано. Если предпосылки и последствия собственного потребления оказываются для всех совершенно очевидными, а коллективное избавление становится менее возможным, чем ранее, то в таком случае неминуемо растет и готовность к ответственному потреблению. В экологическом городе возможность пользоваться экологически грязным личным транспортом, безусловно, будет сведена к необходимому минимуму, что, разумеется, повлечет за собой перераспределение мест проживания и рабочих мест. Урбанистика—вот ключевая наука, способная спасти среду обитания. В равной мере необходимыми выглядят и преобразования в сельскохозяйственной области. Прискорбно, что эта область человеческого хозяйствования, сущностно более всего связанная с природой, ныне главным образом и загрязняет окружающую среду. В Западной Европе, в частности, загрязнению способствует агрохимия, обеспечивающая—кто знает, сколько еще времени—избыточное производство, плоды которого, кстати говоря, рационально использовать невозможно. 151
Достигаемый при эксплуатации какой-нибудь одной культуры количественный прирост не устраняет апасности, угрожающей мировой продовольственной индустрии, поскольку число видов растений и животных неуклонно сокращается. Я считаю ошибочной веру в то, что решение экологических проблем, угрожающих существованию человечества, связано со скромными мероприятиями по защите окружающей среды, хотя подобные шаги и являются неизбежными. Локальные и глобальные действия должны дополнять друг друга, причем первые—где это только кажется возможно, а вторые—где это потребуется. Если же политика сведется к одиночным национальным действиям, то мировой климат никогда не стабилизируется, а озоновый слой так и будет истощаться. Подобно тому как в век экономики урегулирование межгосударственных экономических отношений считалось главной внешнеполитической задачей, точно так же в ближайшем будущем внешняя экологическая политика превратится в одно из основных направлений политической деятельности. Сейчас, из-за экологического кризиса, как никогда раньше ощущается настоятельная потребность в создании интернациональных институтов, обладающих реальной принудительной властью. Со времен эллинизма идея универсального государства, как известно, играла определенную роль в политической философии, однако же особенно впечатляющим выглядит обоснование этой идеи, которое осуществил Кант, опирающийся на соответствующую философию права^. Только универсальное государство, способное устранить реликты естественного состояния в межгосударственных отношениях, может служить законченным выражением идеи права. Упомянутое состояние сохраняется в отношениях между государствами, поскольку они, в конечном счете, регулируются при помощи силы, ибо какого-либо общего арбитра в действительности не существует. 152
Идея Канта, разумеется, в его время оставалась только требованием морального долженствования, для ее осуществления не существовало реального политического основания. Положение изменилось благодаря современной технике. Вот почему вполне можно говорить о том, что техника представляет нам как возможность воплощения в жизнь в невиданных доселе масштабах идеи права, так и возможность коллективного самоуничтожения. (Особый свет на человеческую сущность проливает то обстоятельство, что для серьезных размышлений об осуществлении идеи права необходима угроза апокалипсиса.) Эгоистические инстинкты человека могли бы быть сориентированы на всемирногосударственные структуры благодаря трем аспектам современной техники. Прежде всего, с образованием всемирного хозяйства экономическая стабильность внутри государства более уже не зависит только от него одного. Впрочем, из-за неравномерного развития мировой экономики, “национал-социалистическая” (в смысле Кляйна) глубинная структура которой была нами рассмотрена в первой лекции, “первый мир” до сих пор еще извлекает для себя такие кратко- и среднесрочные выгоды, на которые ему вряд ли бы приходилось рассчитывать, если бы ответственная экономическая политика осуществлялась повсеместно. Таким образом, одно мировое хозяйство вовсе не приводит нас к универсально-государственным структурам. (Я говорю об “универсально-государственных структурах”, поскольку считаю, что центральной инстанции следует делегировать далеко' не все суверенные права, но только те, которые необходимы для выживания человечества.) Развитие современных технологий производства оружия оказалось еще более важным,—оно довело до абсурда саму идею победы в войне с применением средств массового уничтожения. Понимание этого факта, во многом способствовав прекращению “холодной войны”, все-таки не приближает нас к универсально-государственным структурам 153
ведь оно только расширяет кооперацию между обладателями атомного оружия (поэтому многие государства, естественно, стремятся по возможности проникнуть в этот элитарный клуб). Сегодня действительно существует реальная возможность создать “Европу от Владивостока до СанФранциско” в том случае, если страны Варшавского Договора и НАТО сформируют новую военную организацию, способную защитить от “третьего мира” государства, принадлежавшие к европейской традиции. Я знаю о том, что ^ вас многие интеллектуалы связывают свои немалые надеж' ды с формированием подобной коалиции, так чтобы вместо конфликта между Востоком и Западом мы имели дело с конфликтом между Севером и Югом. Ради этого они с готовностью пожертвовали бы государственным единством Советского Союза, отторгнув от него исламские республики. Более того, они с величайшей охотой заменили бы “железный занавес”, отделяющий Восток от Запада, точно таким же занавесом, но теперь уже между Севером и Югом. С подобной идеей я совершенно не согласен, хотя и убежден в том, что она в ближайшем будущем сохранит некоторое политическое значение (особенно в том случае, если угроза распада Советского Союза еще более возрастет, что повлечет за собой образование нескольких новых суверенных государств, располагающих ядерным оружием). Прежде всего, я несогласен с этой идеей по причинам нравственным, ведь подобная политическая суперструктура, о которой у вас кое-кто мечтает, несмотря на любые декларации доброй воли, почти неизбежно усилит эксплуатацию “третьего мира”, обрекая его и дальше оставаться в нынешнем нищенском состоянии^. Завершение “холодной войны”, без сомнения, значительно облегчило участь “третьего мира”—вспомним хотя бы о прекращении “войн заместителей”—одного из отвратительнейших в нравственном отношении явлений в мировой истории. Но всетаки, в целом, стратегическая ценность, а следовательно и 154
могущество, “третьего мира” таким образом уменьшились еще значительнее. Вторая причина, по которой я отвергаю означенную идею, при всем том совпадает с третьим, решающим мотивом в прогрессивном движении к универсальногосударственным структурам, а именно—с экологическим кризисом. Роковым образом заблуждается тот, кто считает, будто бы экологическую проблему можно разрешить независимо от проблемы “третьего мира”. Отделение одной части человечества от другой ныне становится невозможным,—и здесь, думается, следует усматривать предостережение высшей справедливости, даже если это увеличит пессимизм от понимания того, что, вероятно, сложная сама по себе проблема экологического кризиса связана еще и с серьезнейшей проблемой “третьего мира”. На Западе, на Востоке, на Юге и на Севере, все мы находимся в одной лодке, и если нам вздумается бесконтрольно ссориться друг с другом, то тогда наша лодка непременно перевернется. “Проклятие мира” сегодня оборачивается не только нравственной, но по преимуществу политической проблемой. Как мне представляется, историческое значение и даже, более того, миссия вашей страны заключается в том, что она объединяет в себе культуры, принадлежащие как к “первому”, так и к “третьему миру”. Если вы сможете внушить всем народностям вашей страны новый, постмарксистский патриотизм, этим вы укажете путь человечеству. Вот почему будущее человечества в решающей мере связано с судьбами вашего государства. Но почему проблема “третьего мира”—а она не относится к тематике этих лекций (впрочем, означенная проблема вполне заслуживает того, чтобы стать предметом философского осмысления наравне с проблемой экологической),—занимающая меня лишь в связи с вопросами защиты окружающей среды, проблема непростая, подчас даже представляющаяся совершенно неразрешимой, утратила теперь ту романтику, которую многие, впрочем, еще
155
продолжают с нею связывать? Как мне кажется, главная причина заключается в том, что технические достижения современного индустриального общества были переданы тем культурам, которым до сих пор не удалось усвоить основополагающие принципы современного правового государства, что, безусловно, повлечет за собой еще более ужасные последствия, нежели при использовании этих достижений современным западным человеком. Впрочем, и для западного человека, как мы уже видели, подобная задача представляется чрезмерной, поскольку и он не в состоянии согласовать мир действия с миром наблюденияТем не менее этот человек все-таки владеет формой теоретической и практической рациональности, позволяющей ему производить артефакты, а потому, возможно, позволит и господствовать над ними. Но что же следует ожидать от человека, мышление которого ограничено феодальными политическими категориями, а эпистемологически—даже категориями магическими, если такой человек внезапно окажется обладателем атомного оружия? Понятно, ничего хорошего в этом случае ждать не приходится, и потому уже теперь необходимо по возможности противодействовать странам “третьего мира”, когда те стремятся, например, приобрести ядерное или химическое оружие. Асинхрония нашего мира остается одной из главных проблем управления человечеством: в мире существуют культуры, относящиеся к самым разным ступеням развития, даже в каждой отдельной культуре находятся слои, происхождение которых восходит к различным стадиям развития, и, следовательно, логика этих слоев взаимоисключает друг друга. Принимая во внимание столь пугающее положение вещей, прежде всего, следует достигнуть взаимопонимания между отдельными культурами. В любой культуре необходимо искать специфические нравственные ценности, которые полезно было бы учитывать
ради достижения общего консенсуса. Вместе с тем, принимая любой совместный проект, необходимо сознательно учитывать и анализировать различия в традициях и менталитетах, ведь именно они порождают различия в экономике и политике. Во-вторых, следует основательно разъяснить политическое отношение между “первым” и “третьим” миром. С одной стороны, нужно со всей отчетливостью заявить о том, что главную вину за сложившуюся ситуацию несет “первый мир”, навязавший “третьему миру” свои ценности. “Первый мир” с невероятной жестокостью либо уничтожил, либо же перетащил в современную цивилизацию те органически возникшие культуры, которые жили в удивительной гармонии с природой. Преступления, совершенные при этой колонизации, без сомнения, заставят покраснеть от стыда каждого европейца (между прочим, упомянутые преступления отчасти прикрывались именем христианства, которое, при всем том, к чести его будь сказано, породило также Лас Казаса и Виейру). Далее, мы должны также признать, что одним из факторов разрушения окружающей среды в “третьем мире”, являются как раз экономические интересы “первого мира”. Как известно, участие “первого мира” в экологически вредных гигантских проектах, единственным экономическим результатом которых явилось обострение долгового кризиса в странах “третьего мира”, было вызвано отнюдь не любовью к ближнему. С другой стороны, столь же отчетливо следует заявить и о том, что никакое чувство своей вины и никакая критика европоцентризма не могут заставить нас примириться и тем более поддерживать ту бессмысленную политику, которой часто придерживаются руководители “третьего мира”, не принося пользы ни собственному нароцу, ни экологии своих стран. В будущем можно и даже должно сохранить те налоги, которые принесут на долгие времена пользу “третьему”, но не “первому” миру, ведь интересы страны и природы необходимо отстаивать во1Л7
преки желаниям ее продажных руководителей Труднее всего этого будет добиться в тех странах, ще упомянутые желания совпадакп с сиюминутными интересами “первого мира”. Впрочем, именно в последнем случае нравственность вкупе с хорошо осознанным собственным среднесрочным интересом заставляют отказать подобным странам, например, в продаже крупномасштабных технологий, которые сами они рационально использовать не смогут, но которые представляют для них исключительно объект престижа. Помогая развивающимся странам, мы не должны предаваться иллюзиям, будто бы западный жизненный уровень быстро распространится на высшие слои общества, а через какое-то время—и на прочее население. Как я уже не раз о том говорил, этот уровень жизни никогда не будет доступным для всех (даже если совершенно отвлечься от того, что определенные вторичные добродетели, принесшие капитализму успех, имеются вовсе не у любого народа и не приобретаются за короткое время). Однако же “первый мир” обретет моральное право развеять такие иллюзии только тогда, когда он сам введет у себя экологичную политику. Во избежание ложных толкований повторяю: я считаю, что помощь развивающимся странам решающим образом гарантирует человечеству выживание, и я убежден в том, что министерство помощи и развития, наряду с министерством по защите окружающей среды, должно стать одним из ключевых ведомств. По моему мнению, классическое учение стоиков, согласно которому нравственные обязанности слабеют по мере пространственного удаления, должно быть несколько дополнено, принимая во внимание остроту нужды, которой мы обязаны прийти на помощь. Безнравственно, разумеется, отняв хлеб у моего голодающего брата, отдать пищу какому-нибудь чужому лицу; но ситуация изменится при удовлетворении потреб158
ностей различной значимости. Если я сталкиваюсь с проблемой: купить ли мне меховую шубку для моей сестры или же передать соответствующую денежную сумму в помощь голодающим “третьего мира”, то последнее решение окажется более нравственным. Соответственно, нравственная ограниченность современного социального государства, по моему мнению, заключается в том, что внутри страны государство распределяет средства, даже если они не помогают никакой острой нужде, в то время как внешняя помощь часто остается совершенно непропорциональной его финансовым возможностям. Разумная помощь развивающимся странам, конечно же, не должна сводиться к смягчению результатов жестоких катастроф, она необходима скорее для создания общих условий, обеспечивающих длительное развитие. Сохранение окружающей среды также относится к упомянутым общим условиям, и филиалы западных фирм в “третьем мире” должны придерживаться экологических стандартов, принятых в “первом мире”. Кроме того, мне кажется, что уже сегодня сомнительной представляется идея суверенитета отдельного государства там, где экосистемы, о судьбе которых идет речь, оказывают огромное влияние на человечество (например, на мировой климат). В предыдущих лекциях я показал, что идея суверенитета ни в коей мере не является целью истории. Идея эта, как мне думается, по духу своему скорее сходна с превращением всей, в том числе, и живой природы в гез ех1епза, с отрицанием нравственных и правовых обязанностей по отношению к природе,—к детям или людям, еще не родившимся на свет,—со сведением экономических ценностей к продуктам человеческого труда, короче говоря, означенная идея выражает субъективность нового времени, захватившую власть над миром. Но все-таки и эта идея достойна уважения лишь в той мере, в которой при абсолютном суверенитете собственного государства не ставится под сомнение существование других государств (или в которой идея права внутри страны не попирается слишком явно). Каждый волен идти по избранному пути—как индивид, так
159
и государство, до тех пор, пока от него не будет зависеть судьба других; тогда его безусловной свободе приходит конец, независимо от того, отвечает ли он за это положение дел или нет. Разумеется, страны “первого мира” совершили бы крайне постыдный поступок, если бы ради спасения окружающей среды прибегли к военному вмешательству в дела своих бывших колоний. Однако же право на ведение подобных “эковойн”, как мне кажется, по крайней мере международных институтов, является неоспоримым. Прежде всего необходимо испробовать все средства для спасения окружающей среды в “третьем мире” с помощью договоров, причем богатые страны обязаны заплатить за это, так что дело не ограничится одним лишь прощением долгов, ведь для спасения окружающей среды настоятельно требуется “план Маршалла”^. Подобные обязанности развитых стран обусловлены, прежде всего, их общей виновностью в создании нынешней ситуации и, во-вторых, их собственной заинтересованностью в сокращении последствий разрушения окружающей среды в “третьем мире”. Изменение социальных условий в этой связи будет решающим; эти условия, кстати говоря, являются причиной нынешних демографических процессов, которые остаются одним из главных факторов кризисного состояния окружающей среды. К числу важнейших задач борьбы за среду обитания относится и создание здоровых социальных условий в “третьем мире”. Завершение “холодной войны”, возможно, приведет к тому, что США перестанут опрометчиво подозревать социальных реформаторов в том, что они являются агентами мирового коммунизма. Изложенные выше внешне- и внутриполитические соображения, как мне представляется, убеждают в том, что рациональное решение наших проблем оказывается в принципе возможным. Однако же я не был бы искренним, если бы утверждал, что все необходимое ради предотвращения глобальных катастроф будет сделано своевременно, поскольку не существует никакой априорной гарантии, ни160