Реферат: Переводы Максима Амелина

Последнее в рассматриваемой группе сочетание «flamma demanat» становится переведенным как «струится пламя». Глагол «струиться» относится к пласту книжной лексики и зачастую обозначает медленное распространение крови по телу (например, у Плещеева «Зачем при звуке этих песен…», Мандельштама «Вернись в смесительное лоно…», Бродского «Холмы»). В случае контекстуальной интерпретации перевода Амелина, внутреннее «течение» в организме лирического героя происходит по вертикальной оси (от глаз/ ушей к языку и по суставам), что может быть интерпретировано как постепенный прилив крови к «membrum virile» и, как следствие, видимый признак сексуального возбуждения. Сопряженное с глаголом существительное «пламя» поддается общеизвестной ассоциации «пламя страсти/ любви», что переводит его в разряд поэтической устарелой лексики. В предыдущих вариантах Амелин использовал другой оборот, «огнь переливается», что также сохраняло употребление устаревшего вокабулярия, но при этом не подчеркивало координаты заданного движения. Перемена была вызвана также добавлением в перевод прежде не учтенного противительного союза «но», что трансформировало первые две строки, заставляя перемещать лексемы и удлинять количество их слогов в целях сохранения размера оригинала.

Проведя анализ избранной лексики II и LI стихотворений, отметим, что Максим Амелин стремится соединить в своем переводе буквальную точность и поэтическую легкость, что, по его мнению, не удалось в должной степени у коллег - предшественников («[перевод Пиотровского] не выдерживает соседства с оригиналом. А перевод Шервинского - буквальный, но по мне - в нем мало поэзии»). Относительно индивидуальной смысловой концепции, было бы неправильным утверждать, что Амелин отстаивает своим переводом одну из полемизирующих точек зрения и акцентирует тот или иной подтекст. Скорее, автор придерживается нейтральной позиции, сохраняя при этом возможную амбивалентность слов, предоставляющую читателю возможность самостоятельной интерпретации образов и идей. Помимо коннотаций и многозначности выбранных для перевода лексем, Амелин переносит и «разноязычие» оригинального текста. Так, в стихотворениях отражаются архаизмы, разговорные слова и книжная лексика, разнообразие которых придают русскоязычному варианту исконную пестроту и яркость.

Перейдем к следующей группе лексем, перевод которых становится ключевым аспектом в целостном понимании образа Лесбии. Ранее мы выяснили, что несмотря на формальную синонимичность, два определения, «bella» и «formosa», заключают в себе внутреннее различие, которое наделяется особой значимостью в интерпретации Катулла. Если первое из понятий относится сугубо к внешней характеристике красоты, то второе представляет собой синтез телесной привлекательности и духовного богатства (см. гл. 1). Каким образом данная идея находит свое отражение в переводе Максима Амелина и будет основным вопросом настоящей подглавы.

Прежде чем перейти к непосредственному анализу, заметим, что переводы XLIII и LXXXVI текстов, в которых обнаруживаются интересующие нас лексемы, не перерабатывались Амелиным начиная с 1997 года. Статичность вариантов, на фоне множественных изменений в соседних стихотворениях, позволяет заключить об их релевантности (для самого Амелина), которая, по мнению самого переводчика, наиболее полно раскрывает созвучие русскоязычного текста с оригиналом.

Так, в качестве эквивалента прилагательному «bella» Амелин предлагает базовое понятие «красивая», числящееся первым в словарных статьях большинства авторитетных латинско-русских словарей. Согласно толкованию Д. Н. Ушакова, эпитет «красивый» встречается преимущественно в случаях, когда адресант стремится подчеркнуть видимые качества: «красивый - нравящийся своим внешним видом, поражающий зрение правильностью очертаний, сочетанием тонов, соотношением линий». Более того, смысловое ядро определения со временем трансформировалось, оставив за собой архаичное понимание: «красивый - привлекающий внимание, эффектный, но бессодержательный». Внутренняя пустота, нарочито подчеркнутая в форме выбранной лексемы, отвечает концепции разграничения двух видов «красоты» и становится центральным параметром при описании субъекта. Все вышесказанное не отменяет возможности использования слова в контексте восхваления нравственных или духовных аспектов индивида, что, впрочем, встречается относительно редко.

Помимо уже приведенных трактовок значения для Амелина существительного «образец», можно отметить еще одну, связанную с аллюзией на общеизвестное стихотворение А. С. Пушкина «Мадона» (1830). Образ Богоматери, величественной, прекрасной, а также просвещающей, созвучен по своему семантическому ореолу с образом Лесбии, которую Катулл не раз описывает через формулу «candida diva». Более того, одним из переводов имени «Мадонны» становится лексема «Госпожа», что представляет собой один из возможных эквивалентов к словам «domina» и «sua (amatoria)», примененным поэтом по отношению к фигуре Лесбии. В тексте Пушкина существительное «образец», сопряжённое с понятием «прелести», относится к характеристике образа Мадоны; у Катулла же аналогичным образом описывается возлюбленная. Так, созвучие поэтических единиц создают параллель, воспроизведенную в переводе Максима Амелина:

В качестве заключения к настоящей части работы отметим, что Максим Амелин перенимает оригинальную концепцию Катулла о двух формах «красоты», но при этом находит недостаточным применение прилагательного «красивая» (как это делали Шервинский и Пиотровский) как аналога латиноязычному «formosa». В качестве эквивалента переводчик выбирает понятие «образца», которое может восприниматься не только как попытка сохранения ключевых методов работы Катулла с единицами языка (то есть введения вокабулярия отдельных сфер), но и как обращение к культурной памяти читателя, сумеющего увидеть лексический параллелизм со стихотворением А. С. Пушкина.

Наряду с архаизмами и терминологией отдельных сфер общественной жизни, Катулл привнес в стихотворное пространство и диалектный элемент посредством включения в тексты словарного аппарата географической местности, а точнее его родной Транспаданской Галлии. Пример тому - V и VII стихотворения, в которых прежде общеупотребительные «osculum» и «svavium» (что в переводе - «поцелуй») уступили свое место территориальному понятию «basium» - «страстному поцелую». Провинциальный дух лексемы, заложенный в ее основе, но постепенно нейтрализующийся на фоне быстрого проникновения в узус, добавлял в полистилистику Катулла новый оттенок, разбавляющий интенсивность грецизмов, изысканность неологизмов и тяжеловесность тезауруса.

Максим Амелин, подходящий к переводческой работе как к процессу внимательного «препарирования» текста, осознал необходимость перенесения в русскоязычный вариант характерной черты транспаданского диалектизма и, одновременно с этим, недостаточность аналога «поцелуй» для комплексной передачи смысла. Таким образом, выбор Амелина остановился на устаревшей форме «лобзание» (гл. «лобзать»), которая, согласно Д. Н. Ушакову, часто использовалась в разговорной речи, придавая сообщению ироническую окрашенность (например: «Чуть кожу не содрал, зато как снисходительно меня он лобызал!» (Некрасов)).

В одной лексеме соединилось сразу несколько черт, присущих оригинальному вокабулярию Катулла: архаичность, разговорность, ироничность. Более того, синтезируя вышеперечисленные свойства слова, Амелин избегает необходимости поиска двух различных эквивалентов для «basium» и «basiationes» (ирон. «поцелуйчики»), а также создает свой «авторский» глоссарий, применимый ко всему корпусу переводов.

К тому же, глагол «лобзать» включен в список устаревших и малоупотребительных слов и выражений, представляющий собой приложение к «Илиаде» в переводе Н. И. Гнедича. Амелин, несомненно, был ознакомлен с этим словарем, доказательством чему служит неоднократное использование ряда аналогичных архаизмов (например: «зеница», «злодействовать», «снедь» (III)). Помимо этого, отсылкой к вышеназванной греческой поэме становится и сложное прилагательное «душносмолоносная», созданное Амелиным по образу составных эпитетов Гомера («розоперстая», «быстроногий», «прекраснопоножные»).

Так, с помощью лексической отсылки к древнегреческой литературе, а именно к «Илиаде», переводчик указывает на преемственность в текстах Катулла элементов другой культурной традиции и заимствование им группы языковых единиц. Однако, было бы ошибочно называть такие методы копированием или подражанием, это - ориентация на признанное греческое наследие, с целью построить новое - римское.

Предметом заключительной части анализа переводов Максима Амелина станет рассмотрение группы лексем, относящихся по своей природе к юридическому тезаурусу, но использованных Катуллом в качестве материала для создания конструкта «новой» деятельной любви. Речь идет о понятиях, включенных в стихотворения LXXVI («fides», «foedus», «beneficium» («benefacere»)), LXXXVII («fides in foedere»), LXXII («bene velle») и CIX («sanctae foedus amicitiae»).

Первое из перечисленных стихотворений объединяет в себе разрозненные единицы языка, которые впоследствии вступают во взаимосвязь, представляя собой отдельные словоформулы, употребляющиеся, как нами было указано ранее (см. главу 1. 2. 4), в исторических, юридических и дипломатических речах. В качестве перевода для существительного «fides» Амелин предлагает русскоязычное «доверие», принадлежащее к книжной лексике и объясненное Д. Н. Ушаковым как: «…убежденность в чьей-нибудь честности, порядочности; вера в искренность и добросовестность кого-нибудь». Как видно из предложенного определения, понятие вмещает в себя ряд моральных качеств, формирующих из индивида самостоятельный нравственный субъект, способный к полноценному и равному контакту с партнером. Более того, «доверие» входит в вокабулярий духовного словаря в качестве фундаментального явления, на котором строятся отношения между детьми и родителями, управляющими и управляемыми, государством и народом. Уже в этом понятии просматривается идея возвышенности «новой» любви, которая в полной мере прозвучит далее, в CIX тексте.

Одновременно оттенок «святости» просматривается и в союзе «зане» (церк.-книжн, старин.), раскрывающем причинно-следственную связь первого и второго стиха. Обратив внимание на наличие лексики, характерной для священных писаний, можно заметить схожесть текста с песнопениями, построенными на приеме скандирования, свойственного, в свою очередь, для античного стихосложения.

Что касается перевода лексемы «beneficium» («benefacere») - «благотворение» (устар. книжн.) и, соответственно, «благотворить», его также можно анализировать сквозь призму церковнославянского языкового аппарата (Евр. 13, 16) или же рассматривать как центральное понятие, составляющее базис любых отношений между людьми (будь то профессиональная, родственная или дружеская связи). Тем не менее, согласно данным, отраженным в Национальном корпусе русского языка, лексема «благотворение» наиболее употребительна в контекстах связанных с идеями веры, что указывает на стремление Амелина наделить свой перевод «высокими» мотивами, выраженными на уровне слова.

В качестве контраста к «духовной» лексике выступает существительное «договор» («foedus»), заимствованное Максимом Амелиным из терминологии сферы права. Буквальный перевод, точно отвечающий всем смыслам, заложенным в исходное понятие самим Катуллом, подразумевает наличие нескольких лиц, которые, посредством письменного или устного соглашения, устанавливают истины, актуальные для обеих сторон. Находящееся между «священных» понятий, слово «договор» переплетается с ними и образует единую конструкцию, перенимая коннотации божественного явления. Такой синтез отвечает идее оригинального текста, отмеченной в 1 главе настоящей работы: «Сам «договор», по своей природе, принадлежал к «священным» понятиям и требовал от индивидов, его принявших, «непреложной Верности». В случае нарушения принятых обязательств, признавалось несоблюдение «благочестия по отношению к богам», караемое общественным порицанием и внутренним чувством греха».

Вышерассмотренные отдельные лексемы стали только звеньями для составления ключевых элементов «нового» понятия любви. Амелин, утверждающий, что каждому переводчику необходимо иметь свой глоссарий, поддерживаемый на протяжении всей работы, не меняет выбранных прежде эквивалентов и, соединив их воедино, предлагает в качестве аналога латинского «fides in foedere» русскоязычный «верность в договоре». В данном случае небезынтересно сравнить варианты Амелина и Шервинского: если первый автор остается верным выбранным прежде переводам, то второй, несмотря на аналогичное представление отдельных лексем как «верность» и «договор», меняет их при комбинации и создает новый конструкт - «верность в союзе». «Союз» представляет собой более нейтральное существительное, приложимое ко множеству контекстуальных языковых ситуаций. Диаметрально противоположно интерпретировал «fides in foedere» их предшественник, А. Пиотровский, переведя словосочетание как «преданная дружба», что полностью исключило юридический элемент.

Таким образом, наиболее точным (как лексически, так и концептуально) из представленных вариантов становится перевод Максима Амелина, который, жертвуя некоторой степенью поэтичности, сделал выбор в угоду смыслу и использовал юридическую лексику, вторящую оригинальной.

Впрочем, тема дружбы, отчетливо выраженная в переводе Пиотровского, появляется у Амелина несколько позднее, в CIX стихотворении, в составе формулы «священной [нерасторжимо] дружбы договор». Переводчик, следуя Катуллу, соединяет ключевые понятия в цельную конструкцию, передавая сущность чувства любви посредством лексической перекодировки. Примечательно, что между единицами языка вторгается наречие «нерасторжимо», которое в предыдущих сборниках Амелина фигурировало в виде прилагательного и имело начальную позицию: «нерасторжимый священной дружбы договор». Такая перемена может иметь несколько мотивировок. Во-первых, форма «нерасторжимо», согласно словарю Д. Н. Ушакова, относится к книжной лексике, тогда как у аналогичного определения не наблюдается маркированной принадлежности к оному пласту. Во-вторых, если в изначальном варианте слово «нерасторжимый» относилось к существительному «договор», в дальнейшем, в результате перемены части речи, наречие стало характеризовать глагол («пронести»). Продолжив синонимичный ряд, «нерасторжимо» = «едино» = «неразрывно» = «вдвоем», выбранную лексему можно интерпретировать как свойство связи между героем и его возлюбленной, не предполагающей факт разрыва или добровольного расставания.

Рассмотрев элементы конструкта «нового» чувства в поэзии Катулла, обратимся к глаголам, выражающим действие, сопряженное с понятием «любви». Как упоминалось нами в 1 главе настоящего исследования, в противопоставление общеупотребительному «amare» римский поэт предложил несколько лексем: «diligere» и «bene velle». Для первой из них Максим Амелин использовал русскоязычное «ценить». Переводчик, в отличие от своих коллег-предшественников (Пиотровского и Шервинского), не разграничивших два различные по смысловому ядру слова «amare» и «diligere» (использовали «любить» в обоих случаях), почувствовал разницу между представленными языковыми единицами и постарался отразить ее в своем тексте. Так, глагол «ценить» толкуется как «беречь, относиться с должным вниманием, уважением к кому-нибудь» («ценить» зачастую дружбу) и, как следствие, выступает в роли глубокой, серьезной и искренней связи между людьми. Более того, косвенно относящаяся к понятию дружбы, лексема семантически не предполагает указаний на физический компонент, что и становится главным аспектом в ее противопоставлении форме «любить».

Таким образом, в переводе Максима Амелина противопоставляются два абстрактных действия: «любить» (с преимущественными эротическими коннотациями) и «благоволить» (c отражением духовной составляющей). Более того, в LXXVI тексте «любовь» выступает как негативный феномен и уподобляется телесному «противному недугу», завладевающему индивидом и ведущему к гибели души. Добавим, что оппозиция двух глаголов, обнаруживающая себя в оригинальном тексте стихотворения (amare vs bene velle), сохраняется на протяжении всей переводческой традиции, но при этом несколько варьируется в силу выбранных авторами лексем и сокрытых за ними смыслов. А. Пиотровский, например, предлагает следующую контрастирующую пару: жаждать vs любить. В целом, настоящий вариант весьма справедлив с точки зрения заключенной идеи: чувство плотского вожделения выступает как полярное явление духовному тяготению. Тем не менее, буквальность перевода выдержана недостаточно, что, как заметил Максим Амелин, приписывает тексту (или, конкретнее, его фрагменту) статус переложения. Противопоставление другого автора, С. В. Шервинского, «любить vs уважать» - ближе к варианту Амелина, однако, глагол «уважать» не воспринимается как книжная форма, становясь, скорее, общеупотребительной и нейтральной лексемой. К тому же, Шервинский называет «любовь» «лучшей радостью», что указывает на частичную разницу в понимании переводчиками общей концепции Катулла.