Реферат: Переводы Максима Амелина

Переводы Максима Амелина

Реферат

Переводы Максима Амелина

«…без любви никак и никуда. Все только по любви. По большой…»

из интервью с Максимым Амелиным

Прежде чем приступать к непосредственной работе с текстами Максима Амелина, кратко обозначим ключевые аспекты знакомства автора с творчеством Катулла, представляющие собой базис, на котором создавались вышедшие в 1997, 2005 и 2010 годах сборники русскоязычных переводов.

Первым шагом к словесному воплощению собственного видения лирики римского поэта стало прочтение Амелиным статьи о Катулле М. Л. Гаспарова, опубликованной в 1986 году в качестве послесловия к изданию серии «Литпамятник». Вдохновляющий и веселый, по словам самого Максима Альбертовича, текст, благодаря которому в воображении вырисовывался точный образ Катулла, его героя и переживаемых взаимоотношений, не соответствовал переводам С. В. Шервинского, представленным в основной части сборника. Облик «молодого человека», эмоционального и чувственного, затемнялся и несколько утрачивался в интерпретации советского поэта, что и побудило Амелина создать свой вариант перевода, который сумел бы наиболее полно отразить характер лирики Катулла.

Более того, не только Максим Амелин чувствовал желание привнести в историю переводов новое прочтение Катулла, но и само время ощущало эту необходимость. Существовавшие на тот момент тексты были ограничены цензурой (духовной, нравственной, идеологической) или же преломлялись сквозь призму культурного и социального контекстов актуальной эпохи. Высокая степень чувственности поэзии Катулла настораживала и частично отпугивала переводчиков, ощущающих себя в тесных рамках литературной нравственности: «Катулл в России был довольно популярен, хотя переводили его мало. Причина этого - в самом характере поэзии Катулла. Его сочинения полны брани и непристойностей, цикл стихов к Лесбии поражает откровенностью любовного чувства…». XXI век расширил границы «дозволенного» и предоставил Амелину возможность стать автором «практически первого» «свободного» перевода.

Так, главной задачей, которую поставил перед собой Максим Амелин, стало «оживить, восстановить, раскрасить» превратившееся в «монолит» наследие римского поэта: «Тексты Катулла, да и вообще античная поэзия - окаменелость. <… >Но как бывает: находишь серый камень, а он на самом деле - ракушечник, в котором, с первого взгляда, сложно увидеть пестрые ракушки. Поэтому нужна кропотливая работа, чтобы раскрыть это». Начав с перевода всего двадцати выборочных стихотворений, Амелин осознал симультанность творчества Катулла и, как следствие, необходимость комплексной работы со всеми текстами. Постоянное возвращение к уже переведенным вариантам и цикличность анализа лексического пласта обусловили динамичный характер деятельности Амелина, выраженный рядом изменений внутри каждого из выпущенных сборников: «…Когда наращивается корпус, с каждым новым стихотворением, которое прирастает, надо пересматривать все остальные…».

Согласно систематизирующему подходу переводчика, весь корпус текстов Катулла, дошедших до нас, делится на несколько частей или, иначе говоря, свитков: «Катулл «безделок» (I - LX) - восторженный, игривый и чувствительный, Катулл эпиталамиев и эпиллиев (LXI - LXIV) - сдержанный, повествовательный и разумный, Катулл элегий и эпиграмм (LXI - LXIV) - рефлектирующий, назидательный и рассудочный». Каждая группа стихотворений обладает индивидуальными особенностями, выраженными на лексическом, семантическом и стилистических уровнях. Любая деталь, включенная в оригинальный текст, играет важную роль в построении композиции целого стихотворения. «У великих поэтов нет ничего случайного», - утверждает Максим Амелин в статье «Разнузданная повесть благочестия». Как результат, работа переводчика осложняется множеством элементов, включенных Катуллом в свои стихотворения («аллюзии на малоизвестные греческие мифы», биографические факты, пародии на традиционные жанры, «судебные речи римлян»), которые необходимо переложить на русский язык, но перед этим увидеть и интерпретировать самому.

В плане внутреннего содержания сотворенное Катуллом неизменно определяется Амелиным как «поэзия отношений», имеющая своим началом феномен сильного чувства. Душевная эмоция выступает не как «отвлеченное понятие», но как пережитая самим поэтом стихия, прирученная и осмысленная в динамике времени. Переводчику, в целях сохранить живой голос лирического героя и найти ему отклик в умах и душах современных читателей, приходится в некоторой степени самовольно отдаться «вихрю» чувств, пропуская его через собственное сознание и видение.

Таким образом, обрисовав некоторую предысторию «переводческих отношений» Катулла и Максима Амелина, а также обозначив основные взгляды автора на творчество римского поэта, обратимся к русскоязычным текстам, с целью проанализировать концепцию любви, предложенную переводчиком.

Открывающий настоящую часть работы текст представляет собой перевод второго (II) стихотворения Катулла из, применяя терминологию Амелина, первого свитка.

перевод амелин катулл

Как уже упоминалось ранее, стихотворение имеет несколько возможных интерпретаций, в зависимости от принятия или, наоборот, отвержения сокрытого за основной поэтической картиной эротического подтекста. От индивидуального выбора в пользу одной из существующих концепций зависит составление словаря приведенного текста, включающего в себя семантически-окрашенную или же нейтральную лексику.

Что касается взгляда Максима Амелина на предмет множественных дискуссий, а именно на образ воробья, «баловства» возлюбленной лирического героя, переводчик сохраняет промежуточную позицию между двумя крайностями, допуская возможность эротической составляющей, но не настаивая на ней. Однако, несмотря на достаточно пассивное отношение переводчика к любимцу Лесбии, под сомнение ставится сама корректность русскоязычного «воробья» как аналога латинского существительного «passer». «Может быть, это не воробей, а другая птичка», - отмечает в интервью Максим Амелин. Тем не менее, следуя многовековой традиции видеть за «passer» представителя семейства воробьиных, переводчик во всех имеющихся вариантах стихотворения (датируемых 1997, 2005 и 2010 годами) использует общепринятое и общеупотребительное название птицы.

Наиболее показательным аспектом при анализе смысловой композиции стихотворения, а также при формулировании личной концепции «катулловской любви» переводчика, является выделенная нами раннее группа глаголов «ludere», «tenere», «incitare» и «jocari», характеризующая образ действий Лесбии по отношению к воробью. Первый из перечисленных глаголов, «ludere», переводится Максимом Амелиным как «играть», что соответствует наиболее распространенному варианту, предложенному рядом русскоязычных авторитетных словарей. Ключевая особенность лексемы состоит в ее семантическом ореоле, отражающем: а) развлекательный характер действия, б) несерьезность отношения к предмету игры, с) использование слабости объекта, с целью получения результатов оказанных воздействий. Пункты a) и б) применительны и к форме «позабавиться», в которой приставка «по» указывает на временность совершаемых действий и тем самым подчеркивает еще большую степень несерьезности.

«Играть», сопряженный к последующим действием, переданным с помощью слова «прижимать» (то есть, согласно словарю Ушакова «придавить»/ (перен.) «оказать давление»), акцентирует доминантность Лесбии, выраженную на лексическом уровне текста. Аналогичная идея присутствует, как нами было отмечено в 1 главе настоящего исследования, в оригинальном тексте, что указывает на стремление Амелина наиболее полно донести смысловые оттенки авторского видения Катулла.

Таким образом, лексема «играть», вписанная в канву последующих вариантов глагольных переводов, выступает в роли амбивалентного действия, носящего как оттенок развлечения, так и элемент принуждения:

Точное же значение «incitare» (в словаре: «возбуждать», «разжигать» (см. 1 главу)) представляется Максиму Амелину неоднозначным. Данный глагол единственный из рассматриваемых форм переводится по-разному в изданиях 1997, 2005 и 2010 годов: если в первых двух сборниках используется русскоязычный вариант «понуждать» (приневолить, вынудить), то в последнем тексте, вышедшим шесть лет назад, Амелин заменяет прежде выбранный перевод синонимом «добиваться». Такое частное лексическое преобразование не сказывается на основную смысловую канву стихотворения, но, тем не менее, придает акцент к характеристике образа воробья. Птица (а если принимать во внимание эротическое иносказание - «membrum virile» лирического героя) совершает укусы не только посредством единоличного и агрессивно-настойчивого воздействия своей хозяйки, но и в некоторой степени по собственному желанию, вызванному рядом усилий извне. К тому же, «понуждать», использованное Амелиным ранее, привносило в текст сексуальную окрашенность, выраженную темой насильных действий субъекта над объектом. Остановив выбор на более нейтральном глаголе, переводчик не только сгладил полемическую составляющую второго стихотворения, но и исключил излишнюю «книжность», приблизив свой вариант к общеупотребительной и, скорее, публицистическому или разговорному стилю речи.

Перейдем к корпусу существительных, предложенных Максимом Амелиным в качестве вариаций переводов оригинальных лексем. Воробей с первых же строк назван «баловством» (разг./ нар-разг.) Лесбии, что вводит в текст ноту легкой иронии. В противопоставление «радости» Шервинского или же «любви» Пиотровского, переводы которых Амелин принимал во внимание в первую очередь, выбранное слово снижает значимость любимца, трактуя его присутствие в досуге девушки как «проказу» или «занятие не всерьёз». Более того, существительное продолжает тему игры, варьируя ее при этом между безобидным детским увлечением и эротическим удовольствием («забава» - «вольность в поведении»).

«…подавать на укус кому мизинчик,

понуждая клевки больнее делать…» (1997).

«кончик пальца кому совать, укусов

добиваясь болезненных и частых…» (2010).

Как можно заметить при сравнении, переводчик обращает внимание не только на факт совершения укусов, но уточняет их характер, акцентируя физические ощущения и скорость темпа. Именно ввод дополнительного прилагательного во второй строке вынуждает Амелина, старающегося выдерживать стихотворный размер и ритм оригинала, уравнивать количество слогов посредством анжамбемана и использованием двух лексем вместо одной.

Следующее интересующее нас существительное, «desiderium», переведенное на русский язык как «пригожая» (именно в роли сущ.), не заключает в себя элемент «страстного желания», выделенного ранее в лексеме оригинала. Синонимичное обозначениям девушки в вариантах Пиотровского и Шервинского, «прелесть» и «красота», соответственно, форма, примененная Амелиным, вводит в ткань стихотворения нить народно-поэтического, областного словаря, тем самым оживляя текст и придавая ему некоторую лексическую «лоскутность», характерную, по мнению переводчика, оригиналам Катулла.

Состояние «gravis ardor», введённое переводчиком через двоеточие и отдельно не принадлежащее никому, но царящее между субъектом и объектом, изображается Максимом Амелиным как «огонь неугасаемый». Сомнительно, что это внутреннее ощущение применимо при толковании образа воробья единственно как птицы, а Лесбии как хозяйки питомца. Такое употребление выводит на поверхность эротический подтекст, от которого, как это видно на примере ряда других переводов (у Шервинского - «пыл тяжелый», у Пиотровского - «страсть (знаю - страсть!)»), невозможно комплексно отказаться. Тем не менее, в отличие от своих предшественников, Амелин изображает это чувство с помощью книжной формулы, используемой сугубо в художественных видах текста.

Последнее словосочетание, на котором мы остановимся во втором тексте, - «груз томлений душевных» как аналог «animi tristas curas». Сразу заметим, что Максим Амелин распространяет приведенный оборот оригинального текста существительным «груз». Такое дополнение помогает переводчику наиболее полно передать чувство лирического героя, отягощенного внутренними волнениями души. Обладая ярко выраженным оттенком поэтичности и литературности, словосочетание, построенное на приеме инверсии, вступает в смысловое и композиционное соседство с разговорной лексикой, неоднократно использованной переводчиком на протяжении всего текста.

Проанализировав ключевые лексемы и их употребление в стихотворении о Лесбии и ручном воробье, обратимся к следующему тексту, LI, совмещающему в себе, в оригинальной версии Катулла, несколько смысловых пластов понятия «любви».

Основаная группа, включающая в себя сочетания существительного и глагола, описывает физический аспект чувства, представляя собой словесное воплощение состояния сексуального возбуждения: «lingua torpet», «tintinant aures», «flamma demanat» (см. гл. 1). Максим Амелин переводит эти формы на русский язык с буквальной точностью, но, при этом, делает несколько акцентов, наделяя язык необходимой степенью поэтичности.

Первый из вышеперечисленных оборотов становится в интерпретации Амелина конструкцией «язык немеет», тем самым продолжая традиционный подстрочный перевод, избранный как Шервинским, так и Пиотровским. Обладая несколькими толкованиями, глагол «неметь» заключает в себе амбивалентность, становясь не только (а может быть, даже и не столько в данном случае) маркером крайней степени вожделения героя, но и признаком недостаточности слов для выражения ряда эмоций («неметь - терять способность говорить»). В русскоязычных текстах художественной литературы наиболее частотно употребление глагола во втором смысле, то есть как символа потерянного звука и молчания (например, у В. Я. Брюсова в «Свободе и войне», Д. Д. Бурлюка в «Рифмах о прошлом и теперь» или у современных авторов: В. Отрошенко в эссе «Тайная история творений», А. Дмитриева в «Призраке театра»). Тем не менее, «онемение» практически всегда становится результатом определенного эмоционального возбуждения, вызванного положительным или отрицательным явлением. Максим Амелин сохраняет амбивалентность и вариативность смыслового ядра лексемы, соблюдая таким образом оригинальный прием некоторой недосказанности и многозначности.

Что касается сочетания «tintinant aures», переводчик, начиная с издания 1997, не меняет своего выбора, остановленного на русскоязычном аналоге «перезвоны дребезжат в ушах». Если сравнивать этот перевод с вариантами Пиотровского («гул гудит») и Шервинского («звон стоит и шум»), которые, как нами упоминалось ранее, имели наибольшее значение для Амелина, можно заметить, что Амелин синтезирует опыт предшественников, создавая на его основе собственный лексический оборот, который совпадает по количеству языковых единиц (но не слогов) с переводом Шервинского, а также, вслед за вариантом Пиотровского, включает в себя прием звукописи, если быть точнее - аллитерации. В целом же «перезвоны дребезжат в ушах» представляется распространенной конструкцией, соединивший в себе лексику общего употребления с архаизмом. Более того, существительное «перезвоны» заключает в себе семантическую окрашенность, связанную с темой божественного и небесного («перезвон - звон во все колокола»). Такая косвенная отсылка, которая может быть считана или же опущена, созвучна с первой строкой и концепцией самого Катулла, изображающего в ряде текстов Лесбию как божественную «candida diva».