Отражение этнотипологии Ф.М. Достоевского в творчестве И.А. Бунина
Юрьева Ольга Юрьевна
доктор филологических наук, профессор, заведующая кафедрой филологии и методики, Иркутский государственный университет Россия
Аннотация
В статье рассматривается несомненное влияние в творчестве И.А. Бунина этнотипологических открытий Достоевского, касающихся обозначения антиномичных, двойственных проявлений русского национального характера и сознания. В новелле "Эпитафия" Бунин обозначает не только основные коллизии своего дальнейшего творчества, но и типы "новых людей", черты которых соотносятся с обозначенным у Достоевского типом "стрюцкого". Исследуя "души русских людей", Бунин в повестях "Деревня" и "Суходол" намеренно акцентирует внимание на темных сторонах сознания и характера русского человека, как будто предчувствуя, что именно они станут фатальными в столь скорой исторической перспективе. Ярчайшим воплощением типа "стрюцкого" являются образы Серого и Юшки, созданные И.А. Буниным в повестях "Деревня" и "Суходол". В образе Серого воплотились пороки, обозначенные Достоевским в типе "стрюцкого": отвращение к труду, лень, пустая мечтательность, вздорность. В "Дневнике" Бунина мы находим картины беспросветного народного быта, явственно послужившие фактологической основой повестей "Деревня" и "Суходол". Сын Серого - "революционер" Дениска, в образе которого Бунин предрек трагическую судьбу России, которую так же, как героиню Молодую с Дениской, насильственно обвенчают с революцией. В образе умного и циничного Юшки из "Суходола" Бунин, как и Достоевский, пророчески предсказал грядущее отречение от веры, глумление над святынями, что неизбежно проявится в обществе, где власть получат "стрюцкие", что писатель и покажет в "Окаянных днях".
Ключевые слова: Ф.М. Достоевский; И.А. Бунин; национальный характер; типология; этнотипология; "стрюцкий".
REFLECTION OF ETNOTYPOLOGY BY F. M. DOSTOEVSKY IN THE WORKS OF I. A. BUNIN
Olga Yu. Yureva
Dr. Sci. (Phil.), Prof., Department of Philology and Methods,
Irkutsk State University
6 Nizhnyaya Naberezhnaya, Irkutsk 664003, Russia
In I. A. Bunin's books, one can find the undoubted influence of Dostoevsky's eth- notypological discoveries related to designation of antinomical, dual manifestations of the Russian national character and consciousness. In the novel "Epitaph", Bunin denotes not only the main collisions of his subsequent creativity, but also the types of "new people" whose features correspond to the ones indicated in the "stryutsky" type by Dostoevsky. When exploring "souls of Russian people" in the stories "Village" and "Sukhodol", Bunin deliberately focuses on the dark sides of the consciousness and character of the Russian people, as if foreseeing that they will become fatal in such a short historical perspective. The brightest embodiment of the "stryutsky" type are the images of Sery and Yushka, created by Bunin in the stories "Village" and "Sukhodol". The vices designated by Dostoevsky in the type of "stryutsky" were embodied in the image of Sery: aversion to work, laziness, empty dreaminess, absurdity. In the "Diary" by Bunin, we find pictures of hopeless folk life, which clearly served as the factual basis of the stories "Village" and "Sukhodol". The son of stryutsky Sery is Deniska, "revolutionary", and Bunin predicted the tragic fate of Russia in this image; which, just like the heroine Young and Deniska, will be married to the revolution. In the image of the clever and cynical Yushka from "Sukhodol", Bunin, like Dostoevsky, prophetically predicted the future renunciation of faith, mockery of the shrines, which will inevitably manifest itself in a society where the "stryutsky" gets the power, which the writer will show in "Cursed Days".
Keywords: F. M. Dostoevsky; I. A. Bunin; national character; typology; ethnotypology; "stryutsky".Этнотипологические открытия Достоевского, охватившие все разновидности национального характера и сознания, как народного, так и интеллигентского, оказали огромное влияние на типологию русской литературы ХХ в., когда предчувствие революционной катастрофы, осмысление ее причин, а затем изображение последствий становятся главной проблемой русской литературы вообще и творчества И.А. Бунина, в частности. сознание творчество бунин
Охватывающая все ипостаси противоречивого, двойственного, склонного к полярным проявлениям национального сознания и характера, этнотипология Достоевского методологически определила содержание, их семантику и направленность: первый, отрицательный, полюс национальной ментальности - это, по Достоевскому, все "изломанное, фальшивое, наносное и рабски заимствованное", второй, "положительный", полюс Достоевский маркирует такими понятиями, как "простодушие, чистота, кротость, широкость ума и незлобие" [1, т. 13, с. 49-50]. Достоевский сформулировал и дал художественное оформление идее антиномичности, противоречивости, двойственности русского национального характера, о чем говорит и Бунин: "Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом - Чудь, Меря. Но и в том и в другом есть страшная переменчивость настроений, обликов, "шаткость", как говорили в старину. Народ сам сказал про себя: "из нас, как из дерева, - и дубина и икона", - в зависимости от обстоятельств, от того, кто это дерево обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев" [2, с. 54].
В новелле "Эпитафия" (1901), художественно завершающей рассказ "Антоновские яблоки", Бунин предрек многие процессы, которые будет исследовать десятилетие спустя в повестях "Деревня" и "Суходол". Пунктиром наметил он и обозначенные Достоевским народные типы, которые получат свое завершение и распространение в "будущей России" и найдут свое художественное воплощение в его повестях "Деревня", "Суходол", в "Окаянных днях" - типы "русских безобразников" и "стрюцких".
В "Эпитафии" Бунин размышляет о том, какие люди придут на смену нынешнему поколению, как изменят они лик родной земли, где будут искать "ключи от счастья". "Чем-то осветят новые люди свою новую жизнь? Чье благословение призовут они на свой бодрый и шумный труд?" [3, т. 1, с. 345]. Но уж очень безрадостен, эсхатологически грозен ответ, содержащийся в художественной ткани "Эпитафии". Раньше, когда дорога от деревни к городу едва виднелась, ее "глубокие колеи зарастали травой с желтыми и белыми цветами", а под легкой тенью березы возвышался "ветхий, серый голубец, - крест с треугольной тесовой кровелькой, под которой хранилась от непогод суздальская икона Божией Матери", - хорошо, богато, полно и весело жила деревня в полном согласии с природой. "Замирали по вечерней заре песни девушек, прощавшихся со своими обрученными подругами", "зеленела береза", "шли дожди, протекали жаркие июньские дни, зацветали цветы, наступали веселые сенокосы". Осень приходила "светлая и тихая", наступая так мирно и спокойно, что "казалось, конца не будет ясным дням. Она делала дали нежноголубыми и глубокими, небо чистым и кротким". А радужные паутинки, которые народ красиво и нежно называл пряжей Богородицы, тихо садились на сухое, колкое жнивье. И даже тогда, когда осень сбрасывала с себя "кроткую личину", когда ветер беспощадно трепал обнаженные ветви березы, когда неустанно заносил снегами и поля, и деревню, и березу по самый голубец, заблудившийся путник с надеждой крестился, "завидев в дыму метели торчащий из сугробов крест, зная, что здесь бодрствует над дикой снежной пустыней сама Царица Небесная, что охраняет она свою деревню, свое мертвое до поры, до времени поле". Да и как могло быть иначе, ведь с тех пор, как тот, кто первый пришел на это место, поставил крест с кровелькой и освятил "Покров Пресвятые Богородицы", старая икона "дни и ночи охраняла старую степную дорогу, незримо простирая свое благословение на трудное крестьянское счастье" [3, т. 1, с. 342-343]
Как во всем творчестве Бунина, в "Эпитафии" переплетаются два мотива: мотив ожидания будущего, желания перемен и мотив тоски по прошлому, уходящему, рожденный неуверенностью в том, что будущее будет достойным продолжением прошлого. "Жизнь не стоит на месте, - старое уходит, и мы провожаем его часто с великой грустью. Да, но не тем ли и хороша жизнь, что она прибывает в неустанном обновлении?". Детство миновало - счастливое, беззаботное детство человека и человечества. Какая-то неведомая сила влечет людей из деревни, которая кажется им все скучнее: "...и береза уже не так густо зеленеет весной, и крест у дороги ветшал, и люди истощили поле, которое охранял он". Русское хлебное поле, как сама матушка-Русь, зарастало сорной травой. Отвернулась от бросивших поле и крест людей Пресвятая Богородица, "и так как беда не приходит одна, то само небо, казалось, стало гневаться на людей. Знойные и сухие ветры разгоняли тучи, подымая вихри по дороге, солнце нещадно палило хлеба и травы" [3, т. 1, с. 344].
Новелла плотно насыщена символами, семантика которых прочно закреплена в сознании читателя. Хлебное поле - символ самой России, оставленной не только хозяевами земли, но и Богом, серый крест - символ веры, а Пресвятая Богородица, по преданию, - главная покровительница и заступница русского народа перед Богом, не раз спасавшая Россию от неминуемой беды. Если раньше к кресту слетались ласточки - вестники лета и жизни, то теперь кружат над ним вороны - вестники запустения и смерти, как и "дикая серебристая лебеда, предвестница запустения и голода" [3, т. 1, с. 344]. "Нищие и слепые", забитые досками окна изб, заросший сорной травой выгон для скота, глухая крапива у порогов домов, покосившийся голубец под березой завершают картину запустения и разорения русской земли.
Сравнивая десяток уцелевших изб с кибитками кочевников, "покинутыми в поле после битвы или чумы" [3, т. 1, с. 345], Бунин усиливает впечатление заброшенности, покинутости родной земли. Люди оторвались от родных корней, превратились в кочевников, равнодушно бросающих истощенную землю, на которой когда-то жили их предки. Эти "новые люди" так же, как кочевники, располагаются станом у деревни, жгут костры, "без сожаления топчут редкую рожь, еще вырастающую кое-где без сева, без сожаления закидывают ее землей" [3, т. 1, с. 345]. Они ищут источников нового счастья, но ищут их не на земле, а в ее недрах, "где таятся талисманы будущего", как полагают они. И скоро "задымятся здесь трубы заводов, лягут крепкие железные пути на месте старой дороги и поднимется город на месте дикой деревушки". Но чем освятят и освятят ли люди свою новую жизнь, "чье благословение призовут на свой бодрый и шумный труд", если освящавший старую жизнь серый упавший крест "будет забыт всеми" [3, т. 1, с. 345]. Забывшие прошлое, оторванные от корней, эти "новые люди" и станут теми "стрюцкими", беспамятными, беспомощными временщиками, которых в народе называют "Иванами, родства не помнящими".
Несмотря на утверждение, что жизнь тем и хороша, что "пребывает в непрестанном обновлении", апокалиптические мотивы определяет финал новеллы, коррелируя с ее названием, - "эпитафия", надгробная надпись. Так выражается в творчестве Бунина убеждение в том, что утрата традиций, выпадение из общей цепи истории, грозит катастрофой, гибелью. Не существует для Бунина понятий "вперед" или "назад", понятий "прогресс" или "регресс". В жизни общества и человека имеются лишь некие извечные ценности, от начала данные человеку, искони присущие ему. На сохранение этих ценностей и должна быть направлена созидательная энергия человечества. Но, как полагает Бунин, именно этой созидательной энергии и не хватает русскому человеку.
По признанию Бунина, в своем творчестве он исследовал "души русских людей": "Я не стремлюсь описывать деревню в ее пестрой и текущей повседневности. Меня занимает главным образом душа русского человека в глубоком смысле, изображение черт психики славянина". Повесть "Деревня" Бунин рассматривал как начало "целого ряда произведений, резко рисовавших русскую душу, ее своеобразные сплетения, ее светлые и темные, но почти всегда трагические основы" [4, с. 11].
В повести "Деревня" Бунин показал в воззрениях своих героев Тихона и Кузьмы Красовых правоту Достоевского, что "образованному сословию" свойственно видеть народ, "хоть и добродушным и даже очень умственно способным, но все же темной стихийной массой, без сознания, преданной поголовно порокам и предрассудкам, и почти сплошь безобразником" [1, т. 25, с. 14]. Кузьма Красов называет себя "странным русским типом", имея в виду не только странности проявлений национального характера, но и тягу к бродяжничеству, странничеству. Бунин, как и Достоевский, герой которого, говоря о народе, оперирует понятием "мы", т.е. ассоциирует себя с народом, показывает, что обличительные слова его героев о русском народе - это не клевета, не пустое "обличительство", не злорадство, а искренние переживания за его судьбу. Как писал Н.А. Бердяев, "народная стихия представлялась интеллигенции таинственной силой. Она противополагала себя народу, чувствовала свою вину перед народом и хотела служить народу" [5, с. 67].
Главную беду русского человека Кузьма видит как в том, что "красивые слова" не претворяются в дело, так и в том, что, говоря "красивые слова", люди не могут и не хотят жить в соответствии с ними: "Самое что ни на есть любимое наше, самая погибельная наша черта: слово - одно, а дело - другое! Русская, брат, музыка: жить по-свинячьи скверно, а все-таки живу и буду жить по- свинячьи!" [3, т. 2, с. 119]. Анализируя сущность полярных проявлений национальной ментальности у Достоевского, Н.А. Бердяев подытожил: "Два противоположных начала легли в основу формации русской души: природная, языческая дионисическая стихия и аскетически-монашеское православие. Можно открыть противоположные свойства в русском народе: деспотизм, гипертрофия государства и анархизм, вольность; жестокость, склонность к насилию и доброта, человечность, мягкость; обрядоверие и искание правды; индивидуализм, обостренное сознание личности и безличный коллективизм; национализм, самохвальство и универсализм, человечность; эсхатологически-мессианская религиозность и внешнее благочестие; искание Бога и воинствующее безбожие; смирение и наглость; рабство и бунт" [5, с. 44-45].
Об этом же размышляет герой Бунина, находя в русском человеке проявления жестокости, склонности к насилию: "Вот ты и подумай: есть ли кто лютее нашего народа? В городе за воришкой, схватившим с лотка лепешку грошовую, весь обжорный ряд гонится, а нагонит, мылом его кормит. На пожар, на драку весь город бежит, да ведь как жалеет-то, что пожар али драка скоро кончились! <...> А как наслаждаются, когда кто-нибудь жену бьет смертным боем, али мальчишку дерет как сидорову козу, али потешается над ним? Это-то уж самая что ни на есть веселая тема. <...> Мажут бедным невестам ворота дегтем! Травят нищих собаками! Для забавы голубей сшибают с крыш камнями! А есть этих голубей, видите ли, - грех великий. Сам дух святой, видите ли, голубиный образ принимает!" [3, т. 2, с. 122, 123]. О ничем неоправданной, бессмысленной жестокости пишет Бунин и в своих дневниках: "Какой-то новосельский мужик привязывал свою жену, всю голую, за косу к перемету и драл ее вожжами до потери сознания" [6, т. 9, с. 262].
В русском фольклоре герой Бунина тоже находит подтверждение своим размышлениям: "Да-а, хороши, нечего сказать! Доброта неописуемая! Историю почитаешь - волосы дыбом станут: брат на брата, сват на свата, сын на отца, вероломство да убийство, убийство да вероломство. Былины - тоже одно удовольствие: "распорол ему груди белые", "выпускал черева на землю". Илья, так тот своей собственной дочери "ступил на леву ногу и подернул за праву ногу". А песни? Все одно, все одно: мачеха - "лихая да алчная", свекор - "лютый ла придирчивый", "сидит на палате, ровно кобель на канате", свекровь опять-таки "лютая", "сидит на печи, ровно сука на цепи", золовки - непременно "псовки да кляузницы", деверья - "злые насмешники", муж - "либо дурак, либо пьяница", ему "свекор-батюшка вялит жану больней бить, шкуру до пят спустить", а невестушка этому самому батюшке "полы мыла - во щи вылила, порог скребла - пирог спекла", к муженьку же обращается с такой речью: "Встань, постылый, пробудися, вот тебе помои - умойся, вот тебе онучи - утрися, вот тебе обрывок - удавися". А прибаутки наши, Тихон Ильич! Можно выдумать грязнее и похабнее! А пословицы! "За битого двух небитых дают". "Простота хуже воровства"." [3, т. 2, с. 123].
Бунин намеренно акцентирует внимание на темных сторонах сознания и характера русского человека, как будто предчувствуя, что именно они станут фатальными в будущем. Впервые в русской литературе был представлен столь нелицеприятный взгляд на народ, причем взгляд "изнутри", что и поразило современников больше всего. Усвоившие мысли Л.Н. Толстого и Достоевского о величии русского народа, о вине интеллигенции перед ним, о том, что "образованное сословие" не имеет права осуждать народ, за счет которого существует, читатели испытали настоящий шок, как выразился критик К. Зайцев, "подлинный удар по психике", когда вместо чуть не святого лика русского крестьянина, у которого нужно учиться житейской мудрости, со страниц бунинской "Деревни" на читателя взглянуло существо жалкое и дикое, неспособное преодолеть свою дикость [7].