Таким образом, в культуре обнаруживается два полюса стандартов телесной жизни, заданных мифологически и социально мотивированной иерархией традиционного общества (знатность, достоинство выражалось в минимуме движений). Эту двойственность можно связать и с основными духовными традициями, определявшими культурный опыт русского человека, той складкой в культурном опыте, когда дух телесного аскетизма утверждало на Руси православие, однако сохранял значение и языческий культ тела.
Составитель «Домостроя» уговаривает читателя сохранять «телесное бесстрастие», «есть и пить вам во славу божию, не объедаться, не упиваться» [10], но описание возможных блюд в «Домострое» указывает на страсть к угождению чрева -- столь пространен представленный там ряд всевозможных блюд и яств. Впрочем, минимализм движений знатных особ также вел к разрастанию тела: знатные люди не ходят пешком, ездят в санях, на повозке, становятся тучными, полными; дородный человек -- то есть «честный человек» [3]. Г.П. Федотов пишет о телесной тяжести московской жизни [28]. У В.И. Даля для неумеренно питающегося человека упомянуто множество синонимов: чревобесник, невоздержно лакомый, чревоугодник, чревонеистовый, чревоненасытный, чревообъядец, раб чрева своего, обжора и сластоежка [7].
В повседневной культуре обнаруживается напряженная чувствительность к жизни тела: оно зудит, свербит, чешется в разных частях, что фиксируется, закрепляется в символическом коде культуры. Исследуются отдаленные и периферийные отделы: «подколенки свербят -- путь будет» [1]. Мельчайшее проявление телесной жизни -- предмет разглядывания и символического истолкования: белые пятна на ногтях, цвет ногтей говорили о здоровье и болезни человека [21]. Телесная жизнь, телесные реакции находились в центре внимания: по трепещущему сердцу ворожея определяет неверность жен [13]. В случае воровства предметом наблюдения был живот подозреваемого. «Если в доме случалась пропажа и признаков никаких не было, кроме одного подозрения, то призывали ворожею или ведуна, и эти обличители присматривались к животу подозреваемого… Можно предполагать, что от этой ворожбы возникла пословица «Плохо лежит -- брюхо болит» [13].
Тело раскрепощено, спонтанно, стихийно, активно в своих проявлениях.
В русской традиции плевок -- постоянный, символически отмеченный элемент ритуальной практики, в то время как в европейской культуре он подвергается нарастающей регламентации по мере усиления цивилизирующего воздействия на личность [31].
Символика плевка: изначально слюна -- божественное проявление, «метафора дождя» [1]. Русский знахарь «дует и плюет», что символизирует ветер и дождь как целебные и предохранительные средства от злых духов [1]. При заговоре на кровь сплевывают на рану или в сторону [13]. Заговор на присушение (а наговаривают на соль, пиво, пряник или вино) завершается троекратным плевком [13]. Требовалось слегка плюнуть на глаз, больной ячменем [13].
Но одновременно развивается другая семантическая линия. Рот принимает, но он же низвергает отторгаемое содержимое. Плевок -- знак низвержения чужеродного начала, а также унижения, оскорбления. Плевок есть способ освободиться от присутствия не свойственного организму начала. Если болезнь мыслится вещественно, ее изгнание также возможно при помощи сплевывания. От сглаза мать трижды вылизывает лицо младенца и сплевывает [13]. Мотив удаления, изгнания возможен в имитативном действии: тогда плевок возникает как жест отторжения, а также снижения, унижения, поношения, изгнания. «Плюнуть на себя нечаянно -- иметь напраслину или к скорой обнове» [13].
Акцентированное внимание к жизни тела сопровождается особым отношением к телу мертвому как принадлежащему иному миру. Историки зафиксировали факты использования фрагментов мертвого тела в колдовских целях -- зуба мертвеца, мертвой руки, жира мертвого человека. Но в целом мертвое тело в традиционной русской культуре табуировано. Вследствие этого господство мифологических структур в опыте препятствовало развитию анатомического знания. В культуре доминировал символический взгляд на жизнь тела. «Русский народ никогда не касается до внутренних частей тела человеческого, но он судит только умершего по наружному цвету и положению тела… Наши чародеи, несмотря на свою дерзость, не смеют прикасаться к трупам людей» [21].
Рациональное знание о структуре тела в России получило развитие довольно поздно. В Европе ХVI в. -- золотой век научной анатомии, тогда как в России научная анатомия получила развитие только в первой половине ХIХ в. Мертвец -- посланник из иного мира, вокруг него возникает ситуация особого напряжения, где события развиваются по иным, отличным от человеческих законам: шить саван предписывалось иглой от себя, на живую нитку и т.д. [3]. Вызывающее священный страх мертвое тело окружено интенсивной магической обрядностью [23]. Его природа определяется не физиологическими, но символическими свойствами: оно может успокоиться в могиле или, не находя покоя, тревожить живущих. Тогда это нечистое тело, которое можно нейтрализовать только осиновым колом по принципу: нечистое действует на нечистое. Нечисто больное тело: «Человек, умерший в судорогах и спазмах, клал неизгладимый порок на будущую часть своего семейства» [21].
Родовое тело могучее, огромное. Телесная норма ассоциируется с телом толстым. По наблюдениям англичанина Коллинса, у русских «маленькие ножки и стройный стан почитаются безобразием. Красотою женщин они считают толстоту. Худощавые женщины почитаются нездоровыми» [12]. По замечанию Корба (ХVII в.), «женщины московские носят широкое платье, и их тело, нигде не стесняясь убором, разрастается как попало» [12]. В народной культуре определение «толстый» насыщается безусловно положительным значением. На свадьбу в доме жениха застилают пол соломой, чтобы жить молодым не «голо», а богато, или, по народному выражению, «толсто» [13]. В традиции свадебной обрядности невеста одевала кроме своего платья все подарки жениха, потому на ней оказывалось кроме двух платьев «две фаты, две рубашки, двое чулков, а башмаки всегда подарок жениха. Теперь двойное одевание выводится» [13]. Двойной одеждой (две шубы) украшали себя и другие участники обряда [13]. Свадьба на Руси сопровождалась ритуальными многодневными возлияниями и перееданием. Само стилистическое оформление некоторых ритуальных формул свадебного обряда имело раблезианский характер. Торгуясь с посланниками жениха и расписывая достоинства невесты, ее брат сообщал, что за время пребывания в отчем доме невеста съела «пять бочек бураков (свеклы), три бочки капусты, четыре вола (быка), шесть кабанов (баранов), десять овец, сто гусей, двести кур, семьдесят пять уток, двадцать кулей хлеба» и выпила «пять бочек пива, две бочки меду» и пр. [13].
Напротив, мир демонический населен существами слабыми телесно. «По общим понятиям, домовой представляет дух бескрылый, бестелесный и безрогий» [13], Лихоманки -- «тощие, слепые, безрукие уроды, такие, что хуже смерти» [21]. Кикимора «тонешенька, чернешенька» [21].
Впрочем, в бытовой культуре установилось представление о некоторой норме, мере. Стандарты тела определяли его привычный облик: оно не чрезмерно высокое и низкое; не чрезмерно пухлое, но и отнюдь не тощее. Все, выходящее за эти рамки, обращает на себя внимание. «Рост, отклоняющийся от среднего, в русском языке если и оценивается, то отрицательно» [27]. Брови, сросшиеся у переносицы, отмечаются как признак некоторой особости и трактуются амбивалентно: «Срослые брови сулят счастье» [6]. Но сросшиеся вместе брови -- и примета вовкулака [1]. Изобилие волос на теле -- признак счастья, но косматые волосы -- признак нечистых духов [1]. Чрезмерная толщина обращает на себя внимание: вукодлак -- «тучный, раздутый» [1]. Но и тело худое, как отмечалось, не в почете: холодный дух осени у белорусов -- Жицень -- с тремя глазами и всклоченными косматыми волосами, а также малорослый, худощавый, с суровым выражением лица [1].
У белорусов существуют в фольклоре образы четырех времен года: Ляля -- весна, Цеця -- лето, Жицень -- осень, Зюзя -- зима. В облике холодных времен года проступают асимметричные миру человеческому признаки: Зюзя -- босой, с непокрытой головой, а также небольшого роста, с длинными белыми волосами и бородой; Жицень -- худощавый. Теплые периоды сохраняют положительные черты: Ляля, дух весны, -- юная, красивая и стройная дева. Цеця, дух лета, -- дородная и красивая женщина [1]. Вообще природное тело сообразно возрасту меняется. Преобладающими являются стандарты мощного, крупного тела, худощавость принадлежит миру демоническому. тело культура мифологический традиция
Телесные интуиции утверждают примат родового, коллективного, многорукого и многоязычного тела, поглощающего индивидуальное телесное пространство. Это тело родовое, природное, могучее. Сфера обитания человека допетровской, а также послепетровской Руси отражает коллективистские стандарты жизни. Во дворце -- святая святых культурного пространства -- осуществлялось ежегодное кормление 60 нищих и юродивых [11]. Обрядовая частота поцелуев -- симптом телесной континуальности, непрерывности. Уста -- область сокровенного, поцелуй возникает в зоне интимности. Частота его применения (целованию подвергались части тела -- плечо, рука, нога, голова, а также священные предметы -- крест, книга, икона и т.д.) -- признак включенности индивидуального существования в пределы гигантского родового тела, где телесный мир переплетен с вещественным и осознается как область глубоко личная.
Для традиционного сознания опыт телесности простирается до пределов родового коллектива, закрепляется опыт родового, коллективного тела. Все, что происходит в поле родовой телесной жизни, отзывается, резонирует в индивидуальном теле. Если где-то обсуждают человека -- у него щеки и уши горят.
Для родового природного тела нагота -- привычное состояние, элемент ритуальных практик (обряд опахивания и пр.). Нормы стыдливости отличны от современных. Община устраивает коллективное ликование по поводу подтверждения целомудрия невесты с публичной демонстрацией доказательств [13]. Ритуально оформляются сведения о состояния девства невесты: знаком девства был посланный жениху черствый хлеб, в противном случае он получал мягкий [13] и т.д.
Символика наготы: это атрибут нечистой силы («в Белоруссии верят, что русалки бегают нагие, притом беспрестанно кривляются, так что видевший хоть одну из них сам будет всю жизнь кривляться», а также ритуальный элемент магического воздействия языческой обрядности (опахивание, гадание у бани) [13]. Природное естество -- нагое, оберег действует именно на нагое тело: невеста в свадебном обряде пермяков «опоясывается по голому телу лыком» в качестве защиты от колдунов [13]. Лечение соняшницы предполагает обвязывание лыком нагого тела [21].
Жизнь тела в культуре необходимо связана с мифологией здоровья -- болезни. Здесь важную роль играет мотив чистоты -- нечистоты. Здоровое тело -- ритуально чистое. Болезнь ассоциируется с состоянием нечистоты. Чистота осмысливается не как гигиеническое, а как сакральное явление: священное -- это чистое. Архаический опыт утверждает сакральную, потому очищающую природу природных стихий -- огня, земли, воды: вода стоит около покойника -- чтобы душа омылась и предстала перед небесным Судьей [1]. Умывшийся недоступен дьяволу. Не помыв руки (или не обтерев их о землю), нельзя было приниматься за еду [22]. Нечистый, немытик -- черт. Нечистый колдун. Нечистый покойник, так как он уже принадлежит другому миру.
Телесные доминанты в культуре проявляются в напряженной эмоциональности: от «бесчинства смехом», от которого призывает воздерживаться составитель «Домостроя» [10], до гнева, выражающегося в способности побить лучиной (по народной примете, если бить домашних или детей лучиной, то это может привести к их общему заболеванию -- «высушиванию»); особенно интенсивен гнев властных лиц -- от этого существуют специальные чары («Против княжеского и боярского гнева» [13], заговор «На подход к властям или на умилостивление судей» [20]). Смех -- атрибут языческого мироощущения. Хохот -- проявление демонического и метафора грома [1]. Ритуальное веселье царит на Святках и Масленице. С хохотом зовут прохожих русалки. Хохочет леший [13]. Но это смех устрашающий. Русалки защекочивают до смерти [13]. Плач, как и смех, -- важный элемент обрядовой практики. Таковы свадебные причитания («невеста плачет не шутя» [13], на свадьбу приглашаются специальные вытницы); ритуальные причитания на могилах; плач, вой по умершим [13].
Неупорядоченная стихия эмоционального, не знающая сдерживающих факторов, порождала состояния душевной патологии: беснующиеся и кликуши, пророки и пророчицы, по наблюдению В. Даля, -- повсеместный факт русской народной жизни еще в ХIХ в. Интенсивная эмоциональность русских, склонность к «преувеличению» в восприятии действительности подтверждаются лингвистическими исследованиями: данные сравнительных материалов показывают, что в русскоязычной среде наречия «абсолютно» и «совершенно», «страшно» и «ужасно» употребляются в десятки раз чаще, чем языковые аналоги в англосаксонской культуре [2]. Традиция стремилась ввести эмоциональную жизнь в фиксированные рамки, регламентировать ее. Не оплакать умершего означало обречь его душу на посмертные муки, неотпущение грехов, невозможность помогать живым [22]. Но нельзя плакать после захода солнца, после погребения и после возвращения с кладбища [22].