В Германии действительно было очень развито масонское движение и ложи находились во многих городах, в том числе и во Франкфурте. К масонам принадлежал, в частности, и Бетховен. Гуманистические идеи братского отношения комично преломляются в желании князя отпустить на волю своего слугу Сидора.
Таким образом, в существующей в сознании князя К. мифологической карте Германии имплицитно представлены топосы Кенисберга (Кант) и Бонна (Бетховен). Кроме того, гипотетически можно восстановить (скорее воображаемый, чем реальный) маршрут князя по Европе. Возможно, что в повести пародируются модные курорты Германии: Бад, Эмс, Висбаден, Баден-Баден, в которых практиковалось лечение гидропатией как универсальное средство от всех болезней. «Я, признаюсь, ничем не был болен; ну, пристали ко мне: “Лечись да лечись!” Я, из деликатности, и начал пить воду; думаю: и в самом деле легче сделается. Пил-пил, пил-пил, выпил целый водопад, и, знаете, эта гидропатия полезная вещь и ужасно много пользы мне принесла, так что если б я наконец не заболел, то уверяю вас, что был бы совершенно здоров...» [31. Т. 2. С. 315], - признается князь. Для создания юмористического эффекта используется гипербола («выпил целый водопад»), восходящая градация, а также прием обманутого ожидания: новейший способ лечения провоцирует болезнь.
В повести «Дядюшкин сон» травестийно обыгрывается увлечение наукой:«один немецкий ученый, нарочно приезжавший из
Карльсруэ исследовать особенный род червячка с рожками, который водится в нашей губернии, и написавший об этом червячке четыре тома in quarto [в одну четверть листа (лат.)], так был обворожен приемом и любезностию Марьи Александровны, что до сих пор ведет с ней почтительную и нравственную переписку из самого Карльсруэ» [31. Т. 2. С. 297].
Название города, из которого приезжает безымянный энтомолог, в повести дано в неверной фонетической оболочке, с мягким л - Карльсруэ для усиления юмористического эффекта. Вероятнее всего, что г. Карлсруэ (Karlsruhe) - столица Великого герцогства Баденского с населением в середине XIX в. в 50 тысяч жителей возникает в произведении Достоевского как символ европейской научной мысли и культуры. Основанный в 1825 г. по приказу великого герцога Людвига I Политехникум (Polytechnische Schule) стал первым техническим высшим учебным заведением в Германии. Возможно, что Достоевский мог слышать об этом от горных офицеров Барнаула, многие из которых были немцами и / или проходили стажировки в
Германии. Внук основателя Карл Фридрих и его супруга Каролина Луиза Гессен Дармштадтская провозгласили Карлсруэ «двором муз», открыли придворный театр и Ботанический сад. Карл Фридрих особенно покровительствовал школам и университетам, его имя носит Гейдельбергский университет. Каролина Луиза была известна как коллекционер искусств, меценат и ботаник. В гостях при дворе бывали М.А. Вольтер, К.В. Глюк и И.В. Гете.
Возможно, что Достоевский также обыгрывает историю возникновения города и его названия. Согласно легенде, маркграф Карл III Вильгельм Дурлахский уснул в лесу во время охоты. Ему приснился прекрасный город-солнце, в центре которого стоял его замок. Он воплотил сон в жизнь в 1715 г., построив целый город, и перенес в него свою резиденцию. Karlsruhe буквально означает Карлова тишина, покой, отдых. Т.е., с одной стороны, это город, связанный с чудесным сном о будущем, а, с другой, - со смертью, могилой. Это еще и Карлов покой, место, где упокоено тело основателя. В центре города расположена каменная усыпальница, возведенная в 1823 г. великим герцогом Людвигом I Баденским. Она является символом города. Допускаем, что Достоевского заинтересовала перверсия смысла названия Карлсруэ: сон - смерть, созвучная главным событиям повести (чудесный сон, обернувшийся внезапной смертью дядюшки).
Кроме того, в пародийном образе биолога-немца из Карлсруэ содержится аллюзия на барнаульскую могилу энтомолога и врача Фридриха Августа Геблера, предки которого принадлежали к знатному старинному роду и занимали высокие должности при прусском и австрийском дворах.
Наконец, Карлсруэ в повести «Дядюшкин сон» включается в общую негативно-сатирическую обрисовку Германии в целом. Ироническое отношение к городу и Германии вызвано критикой писателя бездумной русской привязанности ко всему иностранному.
В сибирских произведениях Достоевского немецкие слова употребляются очень редко, т.к. автор плохо знал немецкий язык (в отличие, к примеру, от И.С. Тургенева, который обучался в Берлинском университете). Мы уже упоминали, что познания в немецком петербургского франта Мозглякова крайне скудны: он называет анекдот с перевернувшийся коляской князя премилой историей. Есть еще одно немецкое выражение, которое используется Достоевским в русской огласовке в ситуации, когда он подслушал разговор Москалевой с Зиной о необходимости выхода замуж за князя:
«-- Что с вами, mon ami? - сказала она, подходя к нему и дружески протягивая ему свою руку.
- Как: monami! - вскричал он в бешенстве, - после того, что вы натворили, да еще: monami. Морген-фри, милостивая государыня! И вы думаете, что обманете меня еще раз?
- Мне жаль, мне очень жаль, что вижу вас в таком странном состоянии духа, Павел Александрович. Какие выражения! вы даже не удерживаете слов ваших перед дамой.
- Перед дамой! Вы... вы все, что хотите, а не дама! - вскричал Мозгляков. Не знаю, что именно хотелось ему выразить своим восклицанием, но, вероятно, что-нибудь очень громовое» [31. Т. 2. С. 349].
Если Марья Александровна сохраняет наружное спокойствие и, как ни в чем не бывало, называет Павла Александровича «mon ami» (фр. - мой друг), то Мозгляков почти в бешенстве, о чем свидетельствует мешанина русского, французского и немецкого в его речи. Принципиально важен контраст благозвучного, плавного и изящного французского с грубоватым, отрывистым произношением в немецком.
Выражение морген-фри в русской фонетической оболочке и через дефис (что свидетельствует о большей степени ассимиляции) используется дважды в следующем романе «Село Степанчиково и его обитатели» в устах степного помещика Бахчеева для характеризации героя.
«- Ну, так и есть! - вскричал господин Бахчеев, дав полную волю своему негодованию. - Я, батюшка, еще прежде, чем вы рот растворили, догадался, что вы философии обучались! Меня не надуешь! морген-фри! За три версты чутьем услышу философа! Поцелуйтесь вы с вашим Фомой Фомичом! Особенного человека нашел! тьфу! прокисай все на свете! Я было думал, что вы тоже благонамеренный человек, а вы. Подавай! - закричал он кучеру, уж влезавшему на козла исправленного экипажа. - Домой!» [31. Т. 3. С. 30].
В романе вновь пародируется классическое образование, включающее философию как неприменимую к практической жизни область. Акцентируем тот факт, что это выражение употреблено Бахчеевым еще раз, когда он рассказывает о заграничной игрушке для Илюши: «Завтра Ильи-пророка (господин Бахчеев перекрестился): Илюша, сынок-то дядюшкин, именинник. Я было думал и день у них провести, и пообедать там, и игрушку столичную выписал: немец на пружинах у своей невесты ручку целует, а та слезу платком вытирает - превосходная вещь! (теперь уж не подарю, морген-фри! Вон у меня в коляске лежит, и нос у немца отбит; назад везу)» [31. Т. 3. С. 27].
Обратим внимание, что комментаторы ППС дают неверное толкование этому немецкому выражению как morgen frьh - ранним утром [31. Т. 3. С. 509]. Поскольку все существительные немецкого языка пишутся с заглавной буквы, то это выражение писалось бы в немецкой транскрипции как Morgen frьh. Правильнее интерпретировать это выражение как восходящее к немецкому morgen frьh - завтра утром. Из контекста повести и романа понятно, что присказка Мозглякова и Бахчеева функционирует в языке писателя как пословичное выражение и означает «нет», «не верю», «не сделаю», «меня не надуешь». М. Гиголошвили сравнивает значение указанного выражения с аналогичными разговорным в русском языке «черта с два», «жди у моря погоды» или с современным «разбежался» [42]. Добавим, что Достоевский мог обыграть разницу русского и немецкого менталитетов: когда немцы говорят «завтра утром», они действительно делают завтра утром. А если русские говорят «завтра», это может быть послезавтра, через месяц или даже никогда. И, следовательно, писатель использует вместо немецкого frьh английскую фонетическую вокализацию free, что значит свободный (к примеру, free time -свободное время). Так у Достоевского получается языковая игра, выражение приобретает смысл «никогда не делать» (ср. в современном разговорном русском языке есть выражение «кормить завтраками» в значение многократно обещать сделать завтра, но так и не сделать обещанного). Также возможно, что автор смешивает в пределах фразы разные языки, чтобы показать волнение, эмоциональное состояние персонажа. М. Гиголошвили связывает переход немецкого «ь» в русское «и» при транслитерации с влиянием восточно-прусского диалекта, «который использовался и прибалтийскими немцами, основными «поставщиками» немецкого языка в России (среди колонистов, прибывающих через западно-южные границы России, был распространен швабский диалект). Сходное явление находим в «Скверном анекдоте», где слово «Frahsteck» дано Достоевским в том же восточно-прусском диалекте - «фрыштык» [42].
Тонкая ирония Достоевского заключена в том, что употребление разными персонажами в двух сибирских произведениях одного немецкого выражения в пословичном значении словно уравнивает степень владения немецким столичного франта Мозглякова и сельского помещика Степана Бахчеева.
Подробнее остановимся на семантике механической игрушки, купленной Бахчеевым в качестве подарка на день рождения Илюши. С одной стороны, диковинная игрушка немецкого производства олицетворяет достижения науки Германии, это символ надежности и качества. Но парадокс заключается в том, что чудесная вещь не выдерживает российских дорог - игрушечный немец теряет нос, вследствие чего дорогая игрушка уже непригодна для подарка. Казалось бы, эпизод исчерпан. Однако игрушка возвращается в финале романа, создавая кольцевую композицию и приобретая символическое значение. О «превосходной вещи» [31. Т. 3. С. 152] вспоминает Бах- чеев в эпизоде благословения на брак полковника Ростанева и Настеньки.
«- А нос-то немцу ведь подклеили! - шепнул он мне конфиденциально, радостно смотря мне в глаза.
- Какой нос? какому немцу? - спросил я в удивлении.
- А вот выписному-то, что ручку-то у своей немки целует, а та слезу платком вытирает. Евдоким у меня починил вчера еще; а давеча, как воротились с погони, я и послал верхового... Скоро привезут. Превосходная вещь!» [31. Т. 3. С. 152].
Мы узнаем, что игрушку починил русский крепостной Евдоким. Бахчеев посылает за ней верхового домой: заграничная игрушка в виде влюбленной немецкой четы становится подарком на свадьбу. Сексуальный символизм игрушки с оторванным носом оказывается удивительно пророческим: любовь героев имеет духовно сентиментальный характер: «Детей им бог не дал; они очень горюют об этом, но роптать не смеют. <...> дядя и Настя живут одни и не могут надышаться друг на друга» [31. Т. 3. С. 166].
Кроме того, в негативно-обобщенном виде Германия как страна чуждой европейской культуры оценивается крестьянином Григорием, уже пострадавшего от «просвещения» Фомы в виде французского языка. Говоря об утрате Видоплясовым патриотизма и национальной самобытности, он предлагает решить вопрос по-русски, радикально, с помощью физического насилия:
«-- Да я б его, Видоплясова, - ввязался Григорий, который до сих пор чинно и строго наблюдал разговор, - да я б его, Видоплясова, из-под розог не выпустил. Нарвись-ко он на меня, я бы дурь-то немецкую вышиб! задал бы столько, что в два-ста не складешь.
- Молчать! - крикнул барин, - держи язык за зубами; не с тобой говорят!» [31. Т. 3. С. 26]. В этой реплике проявляется сатирическое снижение Германии как символа европейской культуры, моды и просвещения, которое не соответствует русскому менталитету и традициям. И здесь уже речь идет не о немецком как германском, а о немецком как любом чужом, иноязычном, пугающем, грозящем утратой национальной идентичности.
Видоплясов в романе представлен как шаржированный образ, воплощающий бездушное следование европейским течениям в «редакции» Фомы Фомича, а сам Опискин пытается учить крестьян французскому языку, хотя его собственные знания об этом предмете крайне ограничены. Об этом мы можем сделать вывод исходя из его странной и бессмысленной речи против ученого племянника Сережи: «- Ученый! - завопил Фома, - так это он-то ученый? Либерте- эгалите-фратерните! Журналь де деба! Нет, брат, врешь! в Саксонии не была! Здесь не Петербург, не надуешь! Да плевать мне на твой де деба! У тебя де деба, а по-нашему выходит: «Нет, брат, слаба!» Ученый! Да ты сколько знаешь, я всемерно столько забыл! вот какой ты ученый!» [31. Т. 3. С. 76].
В речи Фомы хаотично смешиваются с русскими словами девизы французской революции liberte, egalite, fraternite, название политической газеты «Journal des Debats», которое рифмуется с Саксонией - восточной частью Германии. Это позволяет делать выводы, что не только знание французского, но и географические сведения героя поверхностны, не отличаются глубиной и системным характером.
В сибирских произведениях персонажи-немцы представлены эпизодически и слегка обозначены. «Так, например, в повести «Дядюшкин сон» среди желающих посетить Марию Александровну Москалеву по поводу якобы обсуждения театральных дел упоминается «...некая Луиза Карловна, которая “хотела быть”» [31. Т. 2. С. 369]. «Имя “Луиза ”, усиленное отчеством “Карловна” - тут не может быть сомнений по поводу немецкого происхождения почтенной дамы», - считает Гиголашвили [42].
В романе «Село Степанчиково и его обитатели» в эпилоге упоминается безымянный управляющий-немец, который занимается воровством. «Говоря о судьбе Мизинчикова, автор замечает, что Ро- станев рекомендовал его одному богатому графу, и тот “предложил ему место управляющего в своих поместьях, прогнав своего прежнего управителя немца, который, несмотря на прославленную немецкую честность, обчищал графа как липку”» [31. Т. 3. С. 167; 42]. Похожий персонаж возникает «в романе «Униженные и оскорбленные» с некоторым усилением темы и добавлением обстоятельств и подробностей» [42]. Князь Валковский «...прогнал своего управляющего, одного блудного немца, человека амбициозного, агронома, одаренного почтенной сединой, очками и горбатым носом, но, при всех преимуществах, кравшего без стыда и цензуры и, сверх того, замучившего нескольких мужиков. Иван Карлович был наконец пойман и уличен на деле, очень обиделся, много говорил про немецкую честность; но, несмотря на все это, был прогнан и даже с некоторым бесславием [31. Т. 3. С. 19]. По замечанию Гиголошвили, «[в] “Селе Степанчикове...” вор-управитель анонимен и лишен внешних примет, в “Униженных и оскорбленных” - уже назван (Иван Карлович) и бегло очерчен. Ироническое причастие “прославленная немецкая честность” во втором случае динамизируется с помощью наречия и глагола: “много говорил о немецкой честности”. Оба раза подчеркнуто, что управитель был прогнан» [42].
| part05 |