Тот же поэтический прием мы видим в построении стихотворения «Вьюга» (1912): вслед за описанием природного явления «Ты у окна завываешь» лирический герой призывает природную стихию молиться вместе с ним за его «грешную душу» Есенин С.А. Вьюга // Есенин С.А. Полн. собр. соч. : в 7 т. 2-е изд. Т. 4: Стихотворения, не вошедшие в «Собрание стихотворений» / сост., подгот. текста и коммент. С.П. Кошечкина, Н.Г. Юсова. М.: ИМЛИ РАН, 2004. С. 28. Здесь и далее ссылки на данное издание приводятся в тексте статьи с указанием в круглых скобках четвертого номера тома и страницы.. В стихотворении 1914 года «Не ветры осыпают пущи.» через отрицательный параллелизм создан образ природы, которая изначально наделена способностью поддержать молитву героя:
Не ветры осыпают пущи,
Не листопад златит холмы.
С голубизны незримой кущи
Струятся звездные псалмы (Т. 1, с. 44).
Одухотворенное состояние природы, когда «мир воздуха» рассыпан на «земные вещи», органично душевному настрою лирического героя, воображение которого рождает образы Богородицы и Божественного Младенца. Поэтом выстраивается сюжет о схождении Его на землю в образе убогого странника. Это схождение закрепляется мотивом соединения небесного мира с земным: «И может быть, пройду я мимо / И не замечу в тайный час, / Что в елях -- крылья херувима, / А под пеньком -- голодный Спас» (Т. 1, с. 45).
Картина деревенской жизни у раннего Есенина не просто пропитана Божественным духом, она освящена Божественным присутствием, где «схимник-ветер. целует на рябиновом кусту / Язвы красные незримому Христу», а «У лесного аналоя / Воробей псалтырь читает» и деревья возгласом «Осанна!» приветствуют едущего на осленке Христа.
Приведенные выше примеры показывают, как оригинальная образность рождается в произведениях Есенина из бытовых и пейзажных зарисовок («заставок»). Естественный деревенский мир не просто одушевляется соответственно народнопоэтической традиции, а выстраивается согласно иерархичности религиозного сознания. Образный мир произведений структурирован по определенному в трактате «Ключи Марии» трехчастному типу -- от «заставочного» образа к «корабельному» и «ангелическому».
Другой поэтический прием, сближающий поэтику Есенина с народной, состоит в привлечении в образный мир трансформированных народным сознанием библейских и апокрифических сюжетов.
В стихотворении С.А. Есенина «Егорий» (1914) отмечается рецепция народного верования, соответственно которому святой Георгий Победоносец предстает в образе народного заступника -- Егория Храброго. Трансформация образа святого народным сознанием, очевидно, связана со знаменитым «чудом о змие», в сюжете которого он является спасителем города от чудовища, пожиравшего детей горожан. Это чудо в евангельской традиции рассматривается как победа христианства над дьяволом -- «древним змием» (Откр. 12:3; 20:2). Видимо, тем же сюжетом объясняется и покровительство Егория домашним животным и диким зверям, среди которых особо выделяются волки. В духовных песнях древних славян утверждалось, что Георгий окрестил волков и некоторых других лесных животных.
Источником сюжета есенинского «Егория» большинство исследователей называют фольклорные тексты, восходящие к каноническим и неканоническим житиям святого. С.Г. Кошечкин, в комментариях к стихотворению, приводит следующие наблюдения А.Н. Кирпичникова, связанные с образом Егория: «И в поговорках, и в сказаниях Егорий пасет зверей, особенно волков, и распределяет им пищу. <...> Покровительство стадам, ведет Егория прямо к начальству над волками и другими дикими зверями. <...> Представление именно волков собаками божественного воеводы -- обычное представление» (Т. 4, с. 360-361). Народные сказания о Егории, опубликованные А.Н. Афанасьевым в нескольких вариантах, представляют образ святого как преданного христианина -- мученика за веру: «Я не верую сатане-врагу, / Сатане-врагу со диаволом; / А я верую самому Христу, / Самому Христу, царю небесному!» [Афанасьев, 1914, с. 103]. Непреодолимые препятствия, встающие на пути Егория, когда по завету матери Софии он направляется из Иерусалима на Русь, устраняются силой молитвенного слова. При этом герой не только «Сам стихи поет херувимские, / Он гласы гласит всё евангельские», призывая Божественную силу, но обращается за поддержкой к дремучим лесам и к матери-земле, а от нашествия змей и злого «хана-жидовина-босурманина» освобождает русскую землю силой «палицы железной» или «меча-кладенца, копья острого» [Афанасьев, 1914, с. 110]. Из сказанного вытекает, что фольклорный образ Егория совмещает черты житийных текстов о мученичестве святого с фольклорными -- собирательным образом врага и упоминанием обладающих магической силой чудесных предметов.
Один из вариантов легенды, записанный в Егорьевском уезде Рязанской губернии, сохраняя канву житийного источника, начинается с описания вражеского нашествия: «А тут набежал злой татарин, заполонил всю землю мещерскую, выстроил себе город Касимов и начал он брать вьюниц и красных девиц себе в прислугу, обращал в свою веру поганую...» [Афанасьев, 1914, с. 254]. Бесчинства татарского хана прекращаются Егорием, призвавшим на службу волков: «Вскочил Егорий на коня, приуправился и поехал в лес; повстречал здесь много волков и напустил их на Брагима хана грознаго» [Афанасьев, 1914, с. 257].
Подобно герою народной легенды, есенинский Егорий собирает «белыих волков» на помощь «мужику» -- против врага, посягающего на ту землю, в которой они мирно уживаются.
Завершается стихотворение сообщением о противостоянии звериного войска во главе с Егорием врагу: «Скачет всадник с длинной пикой, / Распугал всех сов. / И дрожит земля от крика / Волчьих голосов» (Т. 4, с. 70). В стихотворении Есенина святой Георгий, в духе народной легенды, в противостоянии врагу призывает на помощь силы природы, но обращается не к дремучим лесам и не к матери-земле как одухотворенным народным сознанием стихиям, и не к предметам народной магии, таким как палица железная или меч-кладенец, а к волкам, испытавшим на себе силу его духовного покровительства.
Немало примеров влияния народных легенд и преданий о святых обнаруживается и в других произведениях Есенина. Среди них как наиболее востребованный выделяется сюжет о святителе Николае Мир Ликийских (Миколе). О.Е. Воронова, привлекая свидетельства Е.А. Самоделовой и М.В. Скороходова, приводит множество биографических фактов, свидетельствующих об особом почитании этого святого на малой родине Есенина в селе Константиново и в семье поэта [Воронова, 2002, с. 43-46]. В интерпретации образа Миколы в одноименной поэме Есенина подчеркивается его связь с языческой традицией, «двоякая духовная природа» [Воронова, 2002, с. 51].
Обратившись к малым лирическим жанрам Есенина, мы берем для рассмотрения стихотворение 1914 года «Сиротка» (Русская сказка). В нем образ святителя Николая скрыт за традиционным для народных сказок персонажем -- Дедом Морозом. Дед Мороз награждает за терпение и честность сиротку Машу, обеспечив ее богатым приданым. Несомненно, в основание сказочного сюжета о сироте поэтом положено предание о святителе Николае, спасшем от нищеты семью с тремя дочерьми, судьбы которых благополучно устроились благодаря его подарку. Именно эта сторона народного предания обнаруживается в стихотворении. В сказочной парадигме подспудно сохраняется корень особой приверженности русского народа образу святителя как Чудотворца и дарителя. В нашей интерпретации образ Чудотворца Николая безусловно принят русским человеком именно благодаря тому, что отвечает основным запросам его души, определяемым как «феномен дарения и нищелюбия» и «вера в чудо».
Обращался Есенин и к жанрам народной духовной поэзии. Не случайно в его лирику в качестве устнопоэтического контекста входит «Голубиная книга». Ее поэт упоминает в тексте трактата «Ключи Марии», особое внимание уделяя сюжету о происхождении мира от духа и тела Творца:
У нас белый вольный свет
Зачался от суда Божия
Солнце красное от лица Божьего,
Самого Христа, Царя Небесного;
Млад-светел месяц от грудей его,
Звезды частые от риз Божиих,
Ночи темные от дум Господних,
Зори утренни от очей Господних... [Голубиная книга, 1908, с. 304].
Художественная интерпретация этого сюжета обнаруживается, в частности, в стихотворении «То не тучи бродят за овином.» (1916). В нем происхождение месяца получает бытовую интерпретацию, характерную для крестьянского сознания. Месяцем стал испеченный Богородицей для Младенца-Христа «колоб». В его назначении -- ежедневно являться на небе и освещать ночью землю -- получила воплощение материнская любовь Богородицы к человеку: «На земле все люди человеки, / Чада. / Хоть одну им малую забаву / Надо. / Жутко им меж темных / Перелесиц, / Назвала я этот колоб -- / Месяц» (Т. 1, с. 114). Поэтическим сюжетом закрепляется народное представление о сотворении мира Богом Отцом с выражением характерного для русского народа почитания Богородицы как духовной хранительницы русской земли.
Новую страницу в творческой эволюции раннего Есенина открывает лирика 1916 года. В ней содержательные акценты смещаются с вопросов мироздания и законов, определяющих земную жизнь Божественным присутствием, на вопросы устроения внутреннего мира человека. Широкое распространение получают мотивы, характеризующие мир героя комплексом свойственных православному сознанию мотивов -- странничества, греха, покаяния, искупления и др.
Особое место занимает мотив странничества, свидетельствующий об устремленности души лирического героя от мира бренного -- в горний. В стихотворении «Я странник убогий.» предвестником выхода души героя в горний мир является сама природы:
И по кустам межи соседней,
Под возглашенья гулких сов,
Внимаю, словно за обедней,
Молебну птичьих голосов (Т. 4, с. 147).
В окружении людей, излишне обремененных заботами о земном благополучии, герой Есенина чувствует свое одиночество и отрешенность от обыденности: «Глаза, увидевшие землю, / В иную землю влюблены» («Опять раскинулся узорно.», 1916), «О, помолись и за меня / За бесприютного в отчизне!» («В зеленой церкви за горой.», 1916). Герою Есенина близки отличающие православного человека чувства собственной греховности и покаяния. В стихотворении «За горами, за желтыми долами.» (1916) он обращается к идущей на богомолье в монастырь «бедной страннице»:
Кроток дух монастырского жителя,
Жадно слушаешь ты ектенью,
Помолись перед ликом Спасителя
За погибшую душу мою (Т. 1, с. 23).
Ощущая свое одиночество среди людей, лирический герой Есенина, однако, не отчаивается. Он находит выход из тупика в своем родстве с природой, одушевленной, одухотворенной и персонифицированной его творческим воображением. В стихотворении «Закружилась пряжа снежистого льна...» (1916) декларируется небескорыстное внимание людей к усопшему, которое заменяется живым откликом «ветра резвого». От лица ветра, вместо православной молитвы «Упокой, Господи.», призывающей милость на отошедшую в иной мир душу, звучат слова о разлуке с земным -- намек на текст народной любовной песни: «Разлука, ты разлука / Чужая сторона / Никто нас не разлучит / Лишь мать-сыра земля.». Финал стихотворения таков:
Как помрем -- без пенья, под ветряный звон
Понесут нас в церковь на мирской канон.
Некому поплакать, некому кадить,
Есть ли им охота даром приходить.
Только ветер резвый, озорник такой,
Запоет разлуку вместо упокой (Т. 4, с. 125).
Приведенные примеры убедительно свидетельствуют о том, что С.А. Есенин ориентировался в своем творчестве на фольклорные тексты, воплощая все же не архаичное синкретическое сознание, а православное. Образный мир в рассмотренных нами произведениях строился по иерархичному типу с преобладанием религиозного начала.
Весь описанный выше комплекс текстов есенинской лирики мировоззренчески может быть определен термином «народное православие». Соответственно изысканиям Н.И. Толстого и его последователей, религиозность русского крестьянина представляет собой «единую систему верований», которая содержит элементы языческой культуры, действенные не сами по себе, а в подчинении к «значительно более высокой иерархии ценностей» христианства [Толстой, 2003, с. 11].
Мистериальный сюжет в лирике 1918-1919 годов
1918-1919-е годы имели особое значение в творческой эволюции С.А. Есенина. Они стали временем творческого взлета поэта, одушевленного надеждами на революционное переустройство мира, но уже в середине 1919 года вставшего перед осознанием трагических ее последствий для России. Если начало 1918 года было отмечено маленькой поэмой «Инония», представляющей образ новой Руси, то окончание 1919 года связано с опубликованием произведения, свидетельствующего не только о зрелости художнического дара, но и о глубине укорененной в народной традиции эстетической мысли Есенина -- отдельным изданием теоретического трактата «Ключи Марии» (октябрь 1918 года).
Одно из произведений означенного периода привлекает особое исследовательское внимание. Стихотворение «Душа грустит о небесах.» (1919), по справедливому заключению В.А. Доманского, отличается выражением глубокой грусти лирического героя, вызванной «вечным стремлением души к идеалу, высшим сферам, сокровенным тайнам мироздания и невозможности их достичь и объяснить» [Доманский, 2010, с. 140]. Это стихотворение -- яркий пример того, как лирический пейзаж становится, если пользоваться терминологией М.М. Бахтина, «живописным эквивалентом» эмоционально пережитой поэтом мысли о мире [Бахтин, 1979, с. 87].
Воссозданная в стихотворении картина мира представляет сложное единство трехуровневого пространственного изображения. Первый уровень составляет «высшая сфера», на которую указал Доманский: «Душа грустит о небесах, / Она не здешних нив жилица» (Т. 1, с. 138). Второй уровень формируется знаками религиозной культуры: «сучья золотых стволов», «как свечи, теплятся пред тайной». Третий -- образом природы, в которой «огонь зеленый шевелится», а отраженная в водной глади луна «пьет» «в хребты» коней. Земной и небесный миры объединены, и небо посылает людям знаки о неблагополучии. Не случайно «в водах дол» отражена не только мирная луна, пьющая хребты коней, но и «вдруг в небе ставшая комета». Комета или «падающая звезда», как известно, символизирует эпохальные перемены в истории, угрожающие кровопролитием и войной и посылаемые человечеству как сообщение о гневе Господнем. В главе шестой Апокалипсиса читаем: «И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. / И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои» (Откр. 6: 12-13). Завершается есенинское стихотворение словами, свидетельствующими о стремлении лирического героя слиться с живым миром природы и проникнуть в глубинную тайну мироздания: «О, если б прорасти глазами, / Как эти листья, в глубину...».