Экономически активные лица нередко оказывались вынужденными просить о продлении срока отпуска как, например, бургомистр Екатеринбургского магистрата И. Баландин, уволенный 12 декабря на 20 дней («для неминуемых надобностей в разные города и уезды здешняго Пермскаго наместничества» ), и заявивший о потребности отсутствия вплоть до 1 июня 1796 г. [33; ср.: 34] В иных случаях происходили экстраординарные события. Так, необходимость в проведении досрочных выборов возникла в 1852 г. в Челябинске в связи с увольнением по состоянию здоровья сразу 4 ратманов магистрата [35].
Наконец, по окончании срока службы выборные лица спешили возвратиться к экономической и хозяйственной деятельности. Так, в мае 1825 г. Челябинская городская дума ходатайствовала об ускорении выдачи указа губернского правления об увольнении переизбранных обывателей с должностей старост и словесных судей Челябинска и Троицка («отчего служащие старосты и словесные судьи остаются во оной напрасно и чрез то отвлекаются от свойственной им промышленности» ) [36]. В 1829 г. о том же просили члены Челябинского магистрата, заявив, что «по неполучении увольнения от должностей неминуемо понесут противу прочих граждан не только великое отягощение, но и самое разстройство в состоянии торговли и промыслов их» [37]. В 1836 г. ратман Х. Рахматуллин обратился к голове с просьбой «употребить где следует ходатайства о смене, присовокупив при том, что по служению его в городовом магистрате проживал в Оренбурге и быв отвлечен от хозяйства и свойственнаго званию его занятия встречает в домашности расстройство» [38]. Озабоченность скорым увольнением с должности выразил в 1861 г. мещанин З.М. Наумов, указавший на факт проживания в 130 верстах от уездного Каинска [39].
Таким образом, при отборе кандидатов на должности судебных представителей качественный подход объективно отступал на второй план, основная нагрузка по обеспечению законности в производствах по делам возлагалась на работников аппарата суда. Тем не менее, сословные судьи несли юридическую ответственность за вынесение решений в полном объёме, обязуясь охранять права и законные интересы обывателей, включая избирателей и членов их семей. О значении правосудия в повседневной жизни жителей городов свидетельствуют описи дел, рассмотренных коллегиями магистратов и ратуш. Прежде всего, деятельность судов позволяла обеспечить правовую защиту лиц городских сословий, привлечённых к ответственности органами государственной администрации. Так, в 1803 г. члены Челябинского магистрата, согласившись с конфискацией товаров мещанина Д. Рышкова, не запрещённых к обороту, но вывезенных из Казахской степи без выплаты пошлин, предупредили служащих пограничной таможни: «Другого наказания не положено» [40].
Самостоятельность и юридическая конкуренция местных органов государственного и общественного управления способствовала реальному утверждению права как общественной ценности: в послужные списки городничих вносились выговоры, полученные за мелкие правонарушения в отношении как должностных, так и частных лиц городских сословий: в послужные списки чиновников вносились выговоры, полученные за мелкие правонарушения в отношении как должностных, так и частных лиц городских сословий как, например, коллежского асессора А.Я. Каргополцова, обвинённого «в задержании в градской думе градскаго главы и прочих членов» [41], или титулярного советника Я.В. Аленицына, нолинского уездного судьи, временно исполнявшего обязанности главы полицейской администрации и привлечённого к ответственности «за причинение обид» мещанке Чирковой [42].
Смещение начальника городской полицейской администрации по инициативе горожан являлось вполне ординарным фактом [43]. Если судьба гоголевского персонажа осталась неизвестной, то дело по жалобам на городничего Екатеринбурга Л.А. Мирковского завершилось назначением ему наказания в виде лишения чинов и прав дворянского состояния, а также ссылке в Сибирь на поселение [44]. Городничий Челябинска Ф. Лисовский решением «комиссии» в составе уездного судьи Ягодкина, полкового командира майора Шмурло, дворянских заседателей уездного суда Волошинова и Фёдорова, городского головы Мотовилова и командира инвалидной команды поручика Никитина в мае 1849 г. был освобождён от должности и взят под надзор. В целях проведения служебной проверки начальник губернии командировал в уездный город чиновника для особых поручений. По результатам предварительного расследования и согласно заключению медицинской экспертизы Ф. Лисовский был признан душевнобольным и помещён для принудительного лечения в больницу при приказе общественного призрения. Поправивший здоровье Ф. Лисовский подлежал привлечению к уголовной ответственности. Уездный стряпчий Флаг, не принявший своевременно мер «прокурорского реагирования», понёс административное наказание [45, с. 17-19].
«Журналы» и «протоколы» сообщают как о многообразии интересов жителей, удовлетворявшихся юридическими способами, так и обстоятельства распространения элементарных правовых знаний. Личный конфликт или имущественный спор бургомистры и ратманы христианского и мусульманского вероисповедания разбирали посредством устных опросов и заслушивания материалов, подготовленных работниками канцелярии суда, учитывая официальные персональные характеристики. Вызов лиц осуществлялся через городническое правление. Решение суда озвучивалось публично. Участникам разъяснялись их процессуальные права, им или их уполномоченным представителям вручалась копия с решения с обязательством заявить о согласии или желании апеллировать в суд вышестоящей инстанции в сроки, установленные законодательством («о удовольствии или неудовольствии в узаконенный срок» ). Судебные расходы возмещались сбором установленных пошлин [46].
Вдовы и сироты обывателей получали защиту материальных прав посредством специализированных органов. Сиротские суды активно вмешивались во внутрисемейные дела, не только обеспечивая охрану интересов социально уязвимых лиц, но и ограничивая свободу действий правоспособных сограждан вплоть до временного запрета на выезд за пределы города и осуществления надзора над разделом наследственного имущества. Так, 18 декабря 1783 г. по жалобе вдовы челябинского купца И. Дружинина Мавры городской голова обратился к органу опеки с предложением установить надзор над разделом наследуемого имущества, лишив купца Е. Дружинина права выезжать из города до разрешения дела. Сиротский суд вынес «определение», обязав ответчика совершить раздел и предложив сторонам избрать посредников, и держал наследственное дело семьи Дружининых под постоянным контролем [47, с. 37-66].
В свою очередь заключительные «журналы» Казанской татарской ратуши за 1855 г. засвидетельствовали её функционирование в качестве типового органа общественного управления, отвечавшего интересам группы, имевшей языково-культурную и религиозную специфику. 16 марта бургомистр И.И. Уразов и ратман Б.И. Гулябчиков (бургомистр Усманов, ратманы Айтуганов, Абдуллин и Даилин находились в отпусках) рассмотрели обращения городской полиции по делу о взыскании «убыточных денег» и Татарского сиротского суда о выдаче билета на проведение конкурса по долгам, резолюцию губернатора на решение по делу о поджоге в детском приюте Юнусовых, рапорты словесных судей, Татарской мещанской конторы, попечителя несостоятельного должника, выслушали указ гражданской палаты об обременении права собственности для совершения купчей крепости, наконец, ознакомились с заявлениями обывателей: мещанская вдова ходатайствовала о разделе имущества с первой женой мужа по шариату, мещанин Г. Гумеров, неудовлетворённый решением мусульманских судей, напротив, просил о закреплении права собственности на наследственное имущество согласно действующему законодательству, ряд лиц обратился в суд за помощью во взыскании долгов [48].
Получая увольнение исполнители публичных должностей проявляли заинтересованность в формальном признании своих заслуг перед государственной властью и сословием. Так, в 1788 г. лица, исполнившие обязанности бургомистров и ратманов в Казанской татарской ратуше, запрашивая «аттестаты», сообщили, что «по возложенной должности всякие текущие как то интересные уголовные и истцовые дела также и по насылаемым из вышних мест указом и по сообщениям исполняя, исправляли верно и добропорядочно по долгу присяги, в штрафах и ни в каких пороках не бывали, и сверх того ратманы Заманов и Змаилов были при делах в сиродском суде» . Тогда же, удовлетворяя просьбу бывшего старосты обеих слобод, служилые и торговые татары, включая князей, мурз и мулл, составили общественный приговор, сославшись на 281 статью Учреждений о губерниях: «…В сходственность онаго высочайшаго узаконения по чистой нашей совести и должности присяжной сей похвальной лист даем с таким уверением что он Есуп Енусов во все время трехлетнего ево служения в сказанном звании сколко нам известно в должности своей был исправен и добропорядочен, ни в каких штрафах пенях и подозрениях не бывал, всячески старался о пользе общества у всех себе честь почтение и лутчей кредит человеколюбивыми поступками и справедливостью заслужил, а потому мы яко сограждане в возблагодарение к наивсгдашнему ево почитанию по самой справедливости и истине свидетельствуя подписуемся» [49].
После ликвидации губернских магистратов, представители городских сословий были допущены в состав коллегий палат уголовного и гражданского суда. Кандидатами на должности судов общей подсудности губернаторы утверждали наиболее авторитетных лиц. Так, в феврале 1808 г. в состав коллегии Тобольской уголовной палаты был включён купец Я.П. Ершов, отмеченный благодарностью правительства за поставку сапог и холста для армии в 1803-1806 гг. В числе прочих судей Я.П. Ершов удостоился за работу «благоволения» монарха. От имени чиновников купец получил официальную благодарность за финансовую поддержку канцелярии уголовного суда. Оставив должность в сентябре 1810 г., Я.П. Ершов был вновь наделён полномочиями судьи в октябре 1816 г. [50]
Органы государственной администрации поддерживали перевыборы заседателей. Так, в 1832 г. оренбургский губернатор рекомендовал утвердить в должности заседателя уголовной палаты мещанина П. Ветошникова как уже знакомого с правилами судопроизводства. Положительную характеристику получили кандидаты на замещение других должностей «по уважению» опыта, полученного ими в течение нескольких лет [51]. На 1836-1838 гг. в составе коллегии Оренбургской гражданской палаты были утверждены И.В. Котельников, мещанин 59 лет, между 1803 и 1815 гг. бывший старостой, гласным, ратманом, впервые назначенный судьёй суда второго звена в 1830 г., в 1834 г. награждённый золотой медалью, а также мещанин С.М. Кадкин, 56 лет, в 1803-1835 гг. избиравшийся ратманом, депутатом, бургомистром, головой и заседателем совестного суда [52]. К 1839 г. «карьера» 59-летнего купца Д.И. Глазырина включала службу в 1806-1809 гг. бургомистром, в 1815-1818, 1821-1824 гг. заседателем Оренбургской гражданской, в 1827-1838 гг. уголовной палаты. За добросовестность и выслугу лет Д.И. Глазырина отметили золотой медалью [53]. Купец третьей гильдии П.И. Масленников, заседатель Вятской судебной палаты, к 1855 г. был награждён золотой медалью на Станиславской и серебряной на Аннинской ленте. Регулярно переизбирался в состав Вятской судебной палаты мещанин И.И. Алакшин - с 1812 г не менее чем до 1864 г. [54, с. 12-15; 55, с. 93-94]
Нагрузка судей совестных судов была менее обременительна. В 1835 г. в число заседателей Оренбургского совестного суда военный губернатор включил мещана В.И. Попова, 37 лет, бывшего старосту, словесного судью, оценщика, ратмана, и А.М. Подьячева, 29 лет, бывшего оценщика. 53-летний мещанин А.П. Шишковский, в 1809-1812 гг. служивший бургомистром, в 1812-1815, 1818-1821 гг. заседателем уголовной палаты, удостоенный за труды золотой медали, в 1824-1827, 1833-1835 гг. членом совестного суда, был утверждён заседателем уголовной палаты, но просил освободить от перевода, ссылаясь на слабость здоровья. Правитель губернии высказался «о пользе какую может принести Шишковский по занятиям его в совестном суде, где он, находясь с 1833 года, приобрел уже навык и познание в делах» . Начальник губернии дал согласие [56].
«Гражданское общество» с готовностью откликалось на обращения о помощи в погашении актуальных расходов губернских судов. Так, в 1834 г., вследствие заявления, сделанного председателем Вятской уголовной палаты А.Н. Муравьёвым, были собраны денежные средства, позволившие произвести ремонт служебных помещений в суде второго звена и закупить для него необходимое имущество на общую сумму 2500 рублей. Уголовная палата остановила сбор денег, отказавшись от новых предложений, выразив благодарность чиновникам и заседателям через «журнал» от 30 декабря 1834 г., обывателям - через органы городской полиции. Ряд адресов инициативных горожан был направлен Вятской уголовной палатой губернатору и министру юстиции с просьбой выразить им («удостоить сих почтеннейших приносителей» ) официальную благодарность [57, с. 174, 176-178].
Важно отметить, что, несмотря на специфические отличия от общероссийской практики, выборы в органы выборного управления мелких этнических сословий, очевидно, способствовали их успешной интеграции в систему общеимперских политико-правовых и социальных связей. Так, смена состава коллегий Армянского суда и Татарской управы в Астрахани проводилась ежегодно. Январским указом губернское правление санкционировало собрание обывателей, требуя избирать судей «из числа самых лутчих своих сочленов и наиболее способнейших к отправлению должности» . Надзор за соблюдением норм избирательного законодательства осуществляли полицмейстер или земский исправник и уездный стряпчий [58]. Итоги голосования закреплялись в типовых ведомостях и общественных приговорах. «Армянская» община традиционно выдвигала по три кандидата от трёх имущественных групп граждан армяно-григорианского и католического вероисповедания - «первостатейных» , «второстатейных» и «третьестатейных» . Соответственно лица, уступившие по числу поданных за них голосов, становились потенциальными заместителями избранных кандидатов первого, второго и третьего «достоинств» [59].
Особенности выборов «судей» в Татарскую управу обусловливались меньшей численностью и большей однородностью этносословной группы, предпочитавшей упрощённую процедуру выдвижения кандидатов. По данным ревизии 1816 г. в ведомстве Татарской управы находились 180 домов и 661 душа мужского пола [60]. В январе 1807 г. жители Агрыжанского двора оказались в зоне карантина, и «приговор» оригинальным из-за неявки переводчика «рукоприкладством» утвердили обыватели только двух «татарских» пригородов. Типовые «клятвенные обещания» лиц, избранных на должности «судей», оформлялись на двух языках и совершались для мусульман с использованием Корана. Лица, утверждённые в должностях, после приведения к присяге допускались к работе, принимали дела и публичное имущество по описям [61]. Способных и опытных кандидатов, давших своё согласие, жители «дворов» охотно переизбирали: в период 1813-1824 гг. в коллегии Татарской управы побывали 33 человека, 9 кандидатов дважды и трижды входили в состав её «присутствия» [62; 63, с. 132].