События в Белгороде показывают, насколько общественное мнение склонно к созданию паник, связанных с молодежными субкультурами экстремистского типа. Информация из СМИ может служить серьезным фактором для развития напряженности. Аналогичные паники, вызванные ожиданием «набега фашистов», только за последние 10 лет возникали в Улан-Удэ (2002), Удмуртии (2006), Нижнем Новгороде (2008). При этом известно, что, например, информация о приезде фашистов в г. Глазов (Удмуртия) первоначально появилась на местном новостном сайте.
Один из всплесков интереса СМИ к проблеме скинхедов наблюдался весной 2006 года, после того как в стране произошло несколько нашумевших преступлений на национальной почве. Большинство публикаций создавало образ брутальных парней, несущих опасность обществу и способных объединиться в мощное фашистское движение. В очередной раз воспроизводились романтизированные представления, привлекательные для молодежи определенного типа. В то же время явно недоставало информации, которая могла бы удержать подростков от вступления в скинхеды. Например, не сообщалось, что по сравнению с началом 2000-х значительно ужесточилось отношение к скинхедам милиции и органов правосудия - теперь принадлежность к этой субкультуре считается серьезным отягчающим обстоятельством при совершении преступлений.
То же касается освещения субкультуры готов. СМИ тиражируют и провоцируют к воспроизводству такие нетипичные, но «жареные» факты из «жизни» готов, как вандализм на кладбищах, гомо- и бисексуализм, тяга к сатанизму и оккультным практикам (Канаян и др. 2004; Гущин и др. 2005).
П. А. Мейлахс в качестве «моральной паники» рассматривает процессы, связанные с распространением наркотиков в России: «Часто удивляются, почему в молодежных субкультурах так распространено употребление наркотиков. Никакого секрета тут нет - загоняя наркотики в глубокое подполье, делая из тех, кто употребляет наркотики, изгоев, противостоящих всему обществу, общество тем самым делает из них “революционеров”, таким образом рекрутируя в их ряды всех тех, кто хочет казаться “независимым” и “крутым”… Если бы общество подходило к употреблению наркотиков, особенно тяжелых, не с праведной яростью, а с некоторой снисходительностью, состраданием, и, может быть, даже с некоторой долей брезгливости, как это сегодня происходит в некоторых либеральных западных странах, ситуация изменилась бы к лучшему» (Мейлахс 2004). Многие положения, высказываемые данным автором в этой и других работах, представляются нам спорными. Однако в целом очевидно, что распространение в молодежной среде моды на наркотики также укладывается в сценарии «моральной паники».
«Моральные паники» часто сопровождались еще одной, «остаточной», информационной волной - в обществе складывалось мнение, что «паника» спровоцирована некой силой для получения политических дивидендов. Так, по утверждению С. А. Чарного, к фашистской манифестации 1982 года на Пушкинской площади «приложил руку КГБ… Нацистов просто использовали в качестве пугала для населения, высказывавшего заметное недовольство ухудшавшимися условиями жизни… Кроме того, что демонстранты сыграли роль пугала, выступление нацистов стало предлогом для общего ужесточения контроля над негосударственными молодежными организациями. Прежде всего это позволило “навести порядок” в спорте, а точнее - в восточных единоборствах… Затем удары партийных идеологов и спецслужб обрушились на неугодную музыку, когда ряд групп были объявлены фашистскими» (Чарный 2004: 77-78).
Как показали наши опросы, многие до сих пор считают, что движение люберов было организовано КГБ. Как правило, говорят, что юношей-культуристов собирались использовать в качестве штурмовиков для подавления инакомыслия. Исчезновение люберов некоторые также связывают с кознями спецслужб - эксперимент с созданием агрессивной и управляемой молодежной массы якобы не удался.
По мнению В. Лихачева, именно спецслужбами было спровоцировано появление и разрушение националистической организации «Русское национальное единство» (РНЕ): в необходимые моменты (например, в октябре 1993 года) она была призвана «играть роль пугала»; когда лидер РНЕ А. П. Баркашов стал проявлять самостоятельность, организация была постепенно разрушена, маргинализирована (Лихачев 2002: 49-50).
Обсуждения темы «кто всем этим руководит?» постоянно ведутся вокруг современных молодежных политизированных организаций разного толка. Упомянем хотя бы слухи о том, что некоторые оппозиционные сообщества спонсируются из-за рубежа опальными российскими олигархами (Мухин 2006: 51 и др.).
О развитии наркотизма в России Мейлахс пишет: «Сплошь и рядом приходится слышать, что административные органы не заинтересованы в снижении наркотизма, потому что вместе с этим будут снижены их административные ресурсы, силовые структуры также в этом не заинтересованы, поскольку от этого зависит их финансирование, а врачам-специалистам наркотики нужны для оправдания их деятельности и заполнения нужного (а по возможности растущего) числа больничных коек» (Мейлахс 2004).
Наконец, множество слухов касается скинхедов: достаточно часто высказывается мнение, что их экстремистская деятельность раздувается, с тем чтобы обвинить в экстремизме и подвергнуть репрессиям оппозиционные политические организации. Так, после паники, возникшей 20 апреля 2007 года в Белгороде, в местной прессе отмечалось, что «легенды» про бритоголовых могут нарочно запускаться в массы с вполне конкретными политическими целями (Битюгин 2007).
Еще один мотив, часто встречающийся в сообщениях о молодежных группах экстремистской направленности, - указание на то, что в эти группы входят сыновья высокопоставленных чиновников, «шишек»; утверждение, что именно блат, могущественное покровительство позволяют юным экстремистам уйти от наказания. Подобные разговоры имели место в начале 1980-х годов в связи с выступлениями неофашистов. Возникли они и весной 2004 года в связи с нашумевшим убийством скинхедами в Санкт-Петербурге таджикской девочки. Как оказалось впоследствии, слухи не соответствовали действительности (Стогоff 2008: 172-173).
Мы не задаемся вопросом о том, насколько реальна основа суждений и слухов о тайных руководителях и покровителях молодежных группировок. Важно, что эти мотивы становятся частью устной мифологии и встраиваются как дополнительные элементы в процессы возникновения и циркуляции «моральных паник».
На наш взгляд, восприятие различных молодежных групп как предвестников катастрофических социальных перемен является частным случаем устойчивых представлений об «эсхатологическом народе», приход которого якобы должен знаменовать собой наступление конца света (Громов 2004).
В последние годы в рассматриваемом явлении произошли серьезные изменения. Если раньше молодежные сообщества были объектами «моральных паник», то теперь они все чаще оказываются их субъектами. Иначе говоря, создание «моральной паники» становится инструментом, при помощи которого та или иная группа может «раскрутить» себя. Причем эта раскрутка осуществляется не спонтанно (как, скажем, в 1980-х годах), а вполне осознанно (Перекрест 2007; Роль… б. г.). Например, в одной из журналистских публикаций приводится высказывание лидера одной из ультраправых партий: «Теперь тяжелые времена - прорвать информационную блокаду трудно. Одна надежда на скинов: они - ходячая сенсация» (Супрычева 2008).
Пожалуй, наиболее ярко стремление к самораскрутке просматривается в деятельности молодежных политических объединений, построенной на непрестанной саморекламе и желании «произвести хорошее впечатление». C середины 1990-х годов, когда возникли молодежные оппозиционные движения, уличные акции (за исключением разве что некоторых акций «прямого действия», связанных с нарушением закона) стали проводиться в присутствии журналистов, особенно важным считалось наличие телекамер. О некоторых партиях с иронией говорили, что «когда телекамеры не приезжают - акции отменяются» (Лошак 2005).
В 1990-2000-х годах возникла целая культура уличной самопрезентации, уличного «театра» молодежной политики - сформировались стили одежды и поведения, возник фольклор (Громов 2008). Молодежные группы через СМИ транслировали свои действия на широкие массы читателей, зрителей, слушателей. По мнению экспертов, самораскрутка через яркие перформансы и хеппенинги в большей степени свойственна малочисленным группам, не имеющим в достаточном количестве других ресурсов для самопрезентации.
Стимулирование через СМИ «моральных паник» стало мощным средством политического воздействия. Интересны материалы конкурса на лучший сценарий революции, организованного газетой «Лимонка» в конце 1990-х годов. В сценариях, предложенных на конкурс, в качестве одного из рычагов воздействия на общество упоминаются СМИ, причем речь идет не столько об объективном освещении ими тех или иных ситуаций, сколько о провокациях, подаче заведомо ложной, сфабрикованной информации. Как подчеркивал Э. В. Лимонов, «СМИ сегодня как объекты внимания восставших значат много более, чем почта, вокзал и телеграф, вместе взятые, во времена Ленина» (Лимонов 1998).
На качественно новый уровень «уличный театр» молодежной политики вышел в конце 2004 - начале 2005 годов. «Оранжевая революция» на Украине продемонстрировала, насколько действенной политической силой может оказаться молодежное движение. Организатором и спонсором украинских событий стали политические силы, заинтересованные в достижении своих геополитических целей (Кордонский 2005). Как отмечают аналитики, в России в те годы начался своеобразный тендер на проведение местной «оранжевой революции». Иначе говоря, оппозиционные организации стали рекламировать себя с целью привлечения иностранных инвестиций: «Когда на рынке есть заказ, то появляется и предложение. Это правило, бесспорно, работает и в приложении к политической сфере… Так, в России в начале 2005 года возникло множество маленьких, но гордых организаций, позиционирующих себя как преемницы “Поры” и “Кмары”, а чаще просто захватывающих громкие имена с надеждой использовать уже раскрученные бренды. Они много пишут о себе на форумах и блогах в Интернете, используют приемы дешевого пиара, чтобы информация о том, что такие движения все-таки есть, дошла наконец-то до покупателя. На самом деле эти псевдопредложения очень похожи на готовые предприятия. Чтобы заказчику не пришлось самому проходить муторные процедуры, ему продают фирму под ключ. Так же и здесь - название придумано, имеется целых три, а иногда даже четыре (!!!) члена организации, позиционирование выбрано… Наличие таких молодежных объединений говорит отнюдь не о росте протеста среди юных поколений, а о том, что на рынке политтехнологий намечается или уже ведется какая-то игра, в которой этим организациям-однодневкам отведена своя, обычно незавидная, роль. Чаще такие движения создают молодые люди 20-23 лет, либо студенты, либо не имеющие работы» (Данилин 2006: 64-65).
Стимулировать «моральные паники» могут и организации сугубо экстремистской направленности. Примером служит деятельность раскрытой в Санкт-Петербурге весной 2006 года подпольной террористический организации, совершившей ряд громких преступлений на межнациональной почве (Беликов 2008; Стогоff 2008). При этом «группировка успешно пиарила свои идеи на всю страну… Члены группировки анализировали публикации и телесюжеты. Заметив, что журналисты имеют склонность любое, даже мельчайшее преступление против иностранцев трактовать как фашистское и поднимать по этому поводу большой шум, с какого-то момента экстремисты начали работать четко под СМИ, выдвинув идею “сверхновостей”. Им важны были не столько сами убийства, сколько реакция на них в обществе. Отсюда все эти нарисованные свастики на прикладах и убийства, приуроченные к событиям и датам - например, ко дню рождения губернатора Петербурга. Члены БТО очень радовались, наблюдая, как запущенный ими маховик ненависти раскручивают в различных ток-шоу, как в эту игру постепенно включаются влиятельные силы за рубежом, как сюжеты про “питерский нацизм” выходят на первые полосы западных газет и транслируются в “Евроньюс”. Дестабилизирующий террор приносил свои результаты!» (Сидоров 2006).
Планировались террористические акты и в момент, наиболее удобный для создания общественного резонанса, - в дни саммита Большой восьмерки в Санкт-Петербурге (июль 2006 года). В результате небольшой группе молодых людей удалось вызвать общественную панику, страх перед угрозой экстремизма. (Кстати, в связи с этой паникой были возбуждены уголовные дела и против некоторых деятелей оппозиции; если бы не повысилась общественная тревожность по поводу угрозы терроризма, правоохранительные органы, скорее всего, не дали бы делам хода.)
В современном обществе не иссякает основной ресурс возникновения «моральных паник» - разнообразные общественные фобии, связанные с молодежными сообществами. Идеи о самораскрутке того или иного человека или группы путем создания «моральной паники», что называется, витают в воздухе. По данным опроса, проведенного Московской консультационной группой (Быков 2004), 41,7 % россиян считают, что в современной России можно прославиться с помощью скандала, а 17,9 % - что с помощью конфликта с властью (это тоже форма скандала). И только 13,9 % считают, что можно прославиться талантом, а 2,6 % - подвигом. Результаты опроса показывают, что в общественном сознании самореклама через создание «моральной паники» (желание «прославиться с помощью скандала») стала нормой - массы ждут такого поведения, а желающие имеют возможность воспользоваться данным социально-психологическим механизмом.
«Моральные паники» - эффективный инструмент общественного манипулирования. Небольшая группа активных людей, грамотно воздействуя на средства массовой информации, способна создавать своими действиями значительный общественный резонанс. «Способность СМИ быть эффективным средством формирования общественного климата давно подмечена, оценена и максимально используется людьми, пытающимися решать проблемы своих политических, экономических, национальных, религиозных, социальных и иных целей» (Сериков 2005: 206). Это манипулирование основано на общественных фобиях. «Страх, а также методы его стимулирования и распространения становятся одним из ведущих и даже определяющих социально-психологических и технологических компонентов избирательных кампаний» (Цыганов 2007: 78).
И общество, и особенно СМИ должны понимать природу «моральных паник» как социально-психологического явления и по возможности противодействовать их возникновению. Такое понимание постепенно появляется; на наш взгляд, происходит некоторое снижение ажиотажности публикаций, связанных с молодежной тематикой…