«Моральная паника» как механизм развития ряда молодежных сообществ Советского Союза и России
Громов Д.В.
Аннотация
моральный паника молодежный сообщество
Статья посвящена возникновению в Советском Союзе и России в 1970-2010-х годах «моральных паник» (термин С. Коена). Предпринимавшиеся меры борьбы с молодежными сообществами фактически способствовали их росту и качественному изменению. Ведущую роль в данном процессе играли средства массовой информации.
Ключевые слова: молодежь, молодежные сообщества, «моральные паники», общественные фобии, средства массовой информации.
Основная часть
Анализ социальных процессов, происходящих в различных молодежных сообществах, позволяет выделить определенные закономерности возникновения, развития и исчезновения этих сообществ. Одним из феноменов, влияющих на формирование молодежных объединений, являются моральные паники, тесно связанные с таким важным фактором современного общества, как средства массовой информации (СМИ). Термин «моральные паники» введен в оборот социологом С. Коеном (Cohen 1972). По Коену, средства массовой информации способны вызывать «моральные паники» - общественные фобии, боязнь тех или иных социальных угроз. При этом различным социальным группам, несущим (или якобы несущим) угрозу, может придаваться гипертрофированно негативное значение - в общественном сознании они становятся, по выражению Коена, «народными бесами». «Моральные паники» имеют и механизм обратного действия - они не только пугают общество «народными бесами», но и создают им рекламу, обеспечивая приток в разрекламированные сообщества новых участников. Именно в СМИ часто создается канон субкультурного образца, которому затем следуют неофиты. «Особая роль принадлежит масс-медиа в определении и формировании социальных проблем. Медиа выступают агентом морального возмущения (нравственного негодования), даже если они сами этого не сознают, их способ предоставления определенных фактов может быть достаточен для возникновения определенного негодования, беспокойства или паники. Когда подобные чувства накладываются на общественные ощущения того, что некоторые ценности нуждаются в защите, существуют реальные условия для создания новых социальных правил или определения социальной проблемы <…> Масс-медиа… могут создавать определенные социальные проблемы быстро и драматично… Внимание журналистов, репортеров и фотографов может стимулировать новые действия молодежи» (Коен 2000: 167).
Механизм возникновения и «раскрутки» молодежного сообщества действует следующим образом:
1) появляется относительно малочисленная молодежная группа;
2) средства массовой информации освещают деятельность этого сообщества, причем благодаря отбору и структурированию информации аморфная и разношерстная группа приобретает четко обрисованные, конкретизированные, канонизированные черты;
3) наложившись на общественные настроения (в том числе общественные фобии), информация СМИ служит причиной возникновения собственно «моральной паники» - неадекватно высокого внимания общества к данной группе (вернее, к ее мифологизированному образу);
4) широкие слои молодежи, получив информацию через СМИ, активно подключаются к деятельности сообщества, в качестве образца для подражания получая образы, канонизированные СМИ.
Такой механизм неоднократно использовался в ходе развития многих молодежных сообществ Советского Союза и позднее России.
В доперестроечные времена распространение «моральных паник» ограничивалось отсутствием гласности - СМИ просто игнорировали существование неформальных молодежных объединений. При этом молодые люди, нуждавшиеся в информации о современных молодежных веяниях, жадно впитывали крупицы, просачивавшиеся через сито строгой цензуры. Так, писатель В. Киршин вспоминает, что в начале 1970-х годов на документальный фильм «Спорт, спорт, спорт» ходили «ради пяти секунд нью-йоркских небоскребов, двух секунд загорающего на крыше автомобиля хиппи и живых “битлов” - вообще мельком… Мы ходили на “Спорт...” не по разу. В нужном месте мы напружинивались, чтобы схватить и развернуть точку, чтобы домыслить и вообразить иную жизнь» (Киршин 2002). Информация, получаемая из таких, мягко говоря, усеченных источников, использовалась как руководство к действию. Например, самопальные советские рок-музыканты 1970-х годов старательно воспроизводили позы, в которых на фотографиях были запечатлены западные исполнители. Благодатная почва для распространения «молодежной» информации существовала, но бездействие СМИ делало его невозможным.
Одним из каналов распространения сведений о молодежных сообществах в Советском Союзе были сети партийной, комсомольской, пионерской и профсоюзной организаций. Так, «моральная паника», связанная с появлением в Советском Союзе неофашистских групп, была спровоцирована в апреле 1982 года. На тот момент в стране сформировались крайне немногочисленные и экстравагантные молодежные группы поклонников гитлеризма (Вести… 1982; Громов 2006; Цыганов 2007). 20 апреля 1979 и 1981 годов, в день рождения А. Гитлера, проходили выступления небольших групп неофашистов на Пушкинской площади в Москве. 20 апреля 1982 года такое выступление тоже ожидалось. Это событие прошло бы незамеченным, но оно было предварено активной разъяснительной работой, проводившейся в школах, ПТУ и техникумах: молодых людей предупреждали, чтобы они не вздумали ездить на Пушкинскую площадь в назначенный день. Конечно, этот нелепый инструктаж дал противоположный эффект. Во-первых, о предстоящем выступлении узнали широкие слои молодежи. Во-вторых, они восприняли указания учителей и комсомольских работников с точностью до наоборот - отправлялись на место сбора неофашистов: кто разогнать их, кто просто полюбопытствовать. Всплески уличной антифашистской активности, часто не имевшие под собой реальной причины, наблюдались и в других городах Советского Союза. События на Пушкинской (и аналогичные им) вызывали волны слухов. Психологической причиной «моральной паники» в данном случае была крайняя неприязнь советских людей к фашизму. Появление юнцов, принявших чуждую фашистскую символику, вызывало возмущение и требовало возмездия, а соответствующая информация нагнетала возмущение.
Если в советские времена распространение знаний о субкультурах затруднялось отсутствием гласности, то с началом перестройки СМИ стали охотно их подхватывать. Так, «в 1986 г. в телепередаче “Взгляд” вышел специально подготовленный материал против движения хиппи, который готовился исходя из норм западной субкультуры хиппи. В результате более поздних исследований было установлено, что через “железный занавес” в СССР просочилась только внешняя атрибутика хиппи, общие лозунги и некоторые этические нормы. Местное движение хиппи не имело такой нормы поведения, как потребление наркотиков. Наркомания была распространена не более, чем в других слоях молодежи. В результате указанной телепередачи численность хиппи в Ленинграде увеличилась в три раза в течение незначительного времени. Кроме того, ориентированная телепередачей на потребление наркотиков как обязательную составляющую субкультуры хиппи, вновь приходящая в хиппи молодежь уже старалась потреблять наркотики. Так незнание отечественной субкультуры хиппи привело к печальным последствиям» (Канаян и др. 2004).
Нам кажется, авторы процитированной работы значительно преувеличивают значение передачи «Взгляд» в распространении в СССР хиппизма. В действительности оно было связано с перестроечным ростом молодежной «неформальности»: по данным Института социологии АН СССР, на конец 1980-х годов количество активных неформалов составило 10-13 % от общего числа молодежи (Хотченкова 1991: 4). Однако здесь важна не точность экспертной оценки, а указание на новый, ранее в советском обществе не существовавший механизм трансляции информации о молодежных субкультурах - через СМИ. Канаян с соавторами справедливо отмечают одну из методологических ошибок, которые СМИ делали тогда и делают сейчас: «Общепринятым правилом описания молодежных субкультур в России становится использование описаний западных вариантов данной субкультуры как их первоисточника. При этом, как правило, не учитывается ряд весьма важных факторов, в частности, на практике образование субкультуры в России может привести к частичному перенесению элементов субкультуры. Кроме того, носителем новой субкультуры может стать подростково-молодежное сообщество, имеющее собственную субкультуру. Нередко от западного образца остается только внешняя атрибутика и собственно название» (Канаян и др. 2004). К молодежным субкультурам, чьи образцы скопированы с Запада, описатели часто подходят без учета их местной специфики (например, у советских хиппи 1980-х в отличие от западных был силен интерес к христианству). Такой непрофессиональный подход ведет к тиражированию ошибочных представлений и может повлиять на развитие субкультуры (в частности, придать ей негативные черты).
Описанный механизм представляет собой достаточно мягкую форму создания «моральной паники». О нагнетании общественной напряженности, связанной с молодежью, в том числе о стихийном появлении целых неформальных течений свидетельствует, например, возникновение движения люберов (Громов 2006). В годы перестройки так называли юношей (преимущественно из подмосковного города Люберцы), активно занимавшихся силовыми видами спорта и нападавших на молодых людей, которые, по их мнению, вели себя недостойно, «позорили советский образ жизни». До конца 1986 года данная субкультура была невелика - в Люберцах (как и во многих других городах Подмосковья) действительно существовали уличные компании, которые увлекались спортом и совершали увеселительные поездки в Москву; некоторая часть этих молодых людей (по нашим оценкам, около трети) связывала данные поездки с «борьбой за идею». Движение постепенно набирало силу, но мощнейший толчок его развитию дали именно публикации в прессе, особенно в журнале «Огонек» (Яковлев 1987) и еженедельнике «Собеседник» (Куприянов 1987). Эти статьи вывели субкультуру на новый уровень: прежние молодежные группы, объединенные лишь общей деятельностью и символикой, с зимы 1986-1987 годов стали «общественно признанным» неформальным движением с канонизированным через прессу самоназванием, специфичной деятельностью, гимном, эмблемой. Для части подростков и юношей (прежде всего уличной молодежи) статьи послужили инструкцией к действию. Так, в «Огоньке» была описана «униформа» люберов: широкие клетчатые брюки, куртки, кепки, белые рубашки и узкие черные галстуки. И действительно, одетая таким образом молодежь вскоре (именно после публикаций) появилась на улицах в большом количестве. Повысилась массовость выездов в Москву; если некоторые активные «любера» старшего возраста называли максимальной численность групп в 150 человек, то милицейская сводка от 14 февраля 1987 года зафиксировали группу около 600 человек (Хотченкова 1991: 255). Еще больший интерес стал проявляться к культуризму. Сформировался слой молодежи, которая не занималась собственно «люберской» деятельностью, но старательно копировала внешние субкультурные символы.
Мощный всплеск субкультуры люберов был обусловлен целым рядом социальных явлений, среди которых и общественные фобии тех лет. Так, одной из причин возникновения «моральной паники» было ожидание «красного реванша», реставрации советского тоталитаризма с жесткими репрессиями против тех, кто успел проявить себя за годы перестройки. Особенно сильным этот страх был в крупных городах, в частности в Москве, где перестроечные процессы вообще были более заметны и значимы. Ожидая возвращения старых порядков, ожидали и появления социальной группы, которая эти порядки будет насаждать; на место таких «красных боевиков» прочили люберов.
Субкультурой, вызвавшей в обществе «моральную панику», в начале 2000-х годов стали скинхеды. Численность этой субкультуры на протяжении ее существования заметно колебалась: то увеличивалась, то уменьшалась (Беликов 2002).
«Резкий взлет численности скинов, создавших дворовые тусовки, привел к утрате контроля за вновь возникшими группами ядра движения. Основным источником информации для новичков становятся СМИ. Именно в этот период <…> появляются массовые, сильно эмоциональные, гиперболизированные и во многом истеричные материалы о скинах. К примеру, массовость “фашистских маршей” в день рождения Гитлера появилась после подобного рода публикаций: уже после произведенных задержаний молодые скинхеды поясняли, что мысль об участии в подобных “маршах” или расистских акциях в этот день у них появилась после прочтения газетных статей о том, “какое поведение народ ожидает от скинхедов”. Таким образом, воплотился в жизнь один из виртуальных кошмаров, который без СМИ вполне мог выглядеть значительно слабей» (Канаян и др. 2004).
Социолог Т. Б. Щепанская, отвечая на наши вопросы (февраль 2006 года), отметила, что петербургские ученые, занимающиеся проблемами молодежных сообществ, настоятельно советуют не упоминать о фактах использования скинхедами колющего и режущего оружия. Ношение этих видов оружия, утверждала наша собеседница, нетипично для данной субкультуры, и «подсказки» СМИ могут сделать поведение скинхедов более экстремальным и общественно опасным.
Ярким примером паники, связанной со скинхедами, стали события в Белгороде 20 апреля 2007 года. По ошибочной информации, поступившей в милицию, в город для празднования дня рождения Гитлера якобы должно было приехать большое количество скинхедов. Это породило волну чудовищных слухов. «И даже несколько дней спустя, уже после официальных разъяснений, что никакие “скины” в Белгород вообще не приезжали, погромов не устраивали, - народ продолжал пересказывать друг другу невероятные “сведения”. Специально сохранил несколько сообщений тех дней из интернет-дневников белгородцев. Вот что 24 апреля писала девушка - так, словно рассказывала о реальных событиях: “Да уж, у нас весь город на ушах стоит из-за скинов. Говорят, в общей сложности человек 20 погибли. Но менты не бездействовали: когда скины приезжали на вокзал в Белгород, их сразу же по машинам садили или назад отправляли…”. Верхом фантастики стали рассказы о жертвах, повешенных прямо на статуе князя Владимира! Если учесть, что мимо памятника ежеминутно проезжают десятки машин, он весь на виду, впору задать вопрос: какой мир представляется нам более реальным - тот, что есть вокруг, или тот, который живет в нашем воображении?.. “Скины” - становятся для мирного обывателя таким же персонажем страшилок, как и маньяки» (Битюгин 2007).