Вне зависимости от того, верно ли понимание начала общества Леви- Строса, задающее концептуальные рамки предыдущего рассуждения, в современных обществах каждый индивид входит в качестве «своего» во множество кругов, и ситуации выбора такого рода если и не повседневны, то отнюдь не исключительны. Выделение различных кругов своих может происходить по самым разным основаниям: этническим, религиозным, государственно-патриотическим, родственным, дружеским и т. п. Вероятно, самые сложные проблемы в человеческой жизни - это именно проблемы выбора и предпочтения одних своих другим своим в случаях конфликтов: с кем ты, например, с единоверцами или с гражданами твоей страны; с гражданами твоей страны или с теми, с кем ты един этнически; с представляющей твое общество властью или с другом, которого эта власть преследует, и т. п.
В праве человек есть социальный субъект в чистом виде. Правоотношения есть чисто социальные отношения. Атрибуты субъекта правоотношений вообще не связаны с физическим индивидом. Не случайно в правовой терминологии существует понятие «юридическое лицо», в отличие от «физического лица». Юридический субъект должен обладать себетождественностью, договороспо- собностью, рефлексией поведения и способностью им управлять на основе этой рефлексии. Поэтому правоотношения существуют не только между индивидами, но и между другими социальными субъектами. Более того, в логике исторического становления первым субъектом юридических отношений выступает не индивид, а группа, вступающая в союз с другой группой и становящаяся «по-ловинкой» первого общества. Физический индивид конституируется в качестве субъекта правоотношений (и эволюционно, и в ходе индивидуальной жизни) по мере интериоризации соответствующих социальных характеристик, когда в его телесно реализуемом сознании формируется комплекс Я как себетождественное начало, достаточный уровень рациональности, чтобы понимать последствия своих действий, и воля как механизм внутреннего принуждения, обеспечивающий соответствие поведения рациональным моделям его построения. Если же по какой-либо причине физического характера индивид не в состоянии устойчиво обеспечивать наличие этих свойств, он не обладает полным статусом субъекта правоотношений. Иными словами, «физичность» индивида есть всего-навсего устройство обеспечения его юридической социальности.
Совершенно иная природа морального субъекта. Это находит выражение, в частности, в самом характере нравственного размышления, кардинальную специфику которого фиксирует Шопенгауэр: «При этом сострадание всегда остается наготове выступить и поэтому, если когда-либо в единичных случаях принятое нами правило справедливости начинает колебаться, то для поддержки его и для оживления справедливых намерений ни один мотив (оставляя в стороне эгоистические) не действует так сильно, как почерпнутый из самого первоисточника, из сострадания» . Сопереживание - своего рода «критерий истины» нравственных размышлений. «Если моя душа восприимчива до этой степени к состраданию, то последнее удержит меня, где и когда я для достижения своих целей захотел бы воспользоваться в виде средства чужим страданием» . По отношению к нравственной сфере оно выступает как первоначало в близком к милетскому смысле слова. И дело не только в том, что «сострадание всегда наготове», но и в том, что нравственные нормы и нравственные категории суть сконцентрированный опыт сопереживатель- ного поведения, который они несут в себе в снятом и свернутом виде. Таким образом, нравственное размышление синтезирует в себе рациональный и со- переживательный компоненты.
Наличие в моральной регуляции атрибутивного сопереживательного компонента коренным образом разделяет право и мораль. Право - чисто социальный регулятор. Мораль - регулятор социально-антропологический. Сопереживание - эмоция, а эмоция, в отличие от информации, отнюдь не инвариантна по отношению к своему носителю. Напротив, она самым коренным образом связана с физической телесностью, с организмом человека. Сопереживание имеет, прежде всего, природную основу, которая может лишь модифицироваться - и существенно - социокультурными обстоятельствами.
Как я уже говорил, первая сопереживательная связь - между родителями и детьми. Боль ребенка - боль матери. И никакие другие близкие не могут конкурировать в моральном сознании матери с ее ребенком по степени близости. Такова природа морали, причем в двух смыслах слова «природа» - и как сущность, и как естество, естественная основа. Понимание этого обстоятельства показывает, что в контексте нравственной регуляции есть не только различение своих (близких) и тех, кто таковыми не является, но и различение среди своих по степени близости. В отличие от юридических связей, которые либо есть, либо нет, нравственные связи характеризуются еще и силой. Наиболее сильные по отношению к самым близким, они ослабевают по мере удаления и сходят на нет с выходом за пределы круга своих. «И счастье сотен тысяч не ближе мне пустого счастья ста», примерно об этом говорит Пастернак. Кто отвечает за всех, на самом деле, не отвечает ни за кого, предавая тем самым своих ближних.
Сила сопереживания - непосредственная степень выражения уровня близости того или иного человека. Но в таком случае возникает вопрос: а зачем вообще нужно нравственное размышление? Всякая эмоция, в том числе сопереживательного происхождения, есть толчок к действию, поэтому может показаться, что поведение должно определяться, так сказать, соотношением сопереживательных сил. Однако такое механическое формирование поведения невозможно в силу многих факторов. В их числе, например, вышеупомянутое возможное «равенство сил». Не менее важным является то, что наши отношения, в том числе с близкими людьми, довольно устойчивы, а эмоция ситуативна. Структура ситуативных эмоций, взятых в произвольный момент времени, не выражает действительной структуры наших отношений с людьми. Возможно, один из наиболее сложных моментов состоит в том, что фун-даментальный жизненный интерес пусть не самого близкого человека может конкурировать с гораздо менее существенным интересом кого-то намного более близкого. Есть и иные факторы, но уже указанных вполне достаточно, чтобы необходимость наличия рационального уровня в сопереживательной детерминации поведения социального индивида в социальном мире не оставляла сомнений.
В предыдущем изложении я «по умолчанию» исходил из отождествления «ближних» с теми, кому человек сопереживает. Остановлюсь на этом чуть подробнее. Мораль устойчиво регулирует отношения только в кругу своих. Самое страшное моральное преступление - предательство. Но предать можно только своего, чужого предать невозможно по определению. Мораль не действует на чужого - именно потому, что чужой не сопереживает: «Смеясь, он дерзко презирал земли чужой язык и нравы...». Кто такие свои? С точки зрения охвата круг своих тождествен кругу тех, кому мы сопереживаем. С точки зрения формирования этих кругов здесь есть двусторонняя зависимость. Если самоидентификация вписывает нас в общность, члены которой тем самым оказываются для нас своими, то при определенных обстоятельствах независимо от нашей воли у нас возникает сопереживание по отношению к любому входящему в эту группу, например, в случае угрозы его жизни или здоровью. В то же время, если в силу тех или иных обстоятельств сопереживание возникло по отношению к кому-то, кто ранее не входил в круг своих, он стал своим человеку, у которого возникло это чувство. Со-переживание, т. е. совместное переживание, и есть та связь, которая поддерживает единство индивидов, являющихся по отношению друг к другу своими. Принятие кого-либо как своего и означает распространение на него презумпции сопереживания, а возникновение сопереживания по отношению к кому-либо, в свою очередь, означает его включение в число своих.
Надо заметить, что изложенная позиция хорошо согласуется с заповедью Иисуса «Возлюби ближнего своего как самого себя», но плохо согласуется с его же заповедью «Любите врагов ваших». Первая из них раскрывает в нормативной форме саму сущность морали, одновременно выступая важнейшим историческим проектом гуманизации человечества. Что касается второй, то, признавая ее позитивное значение (которое здесь детально анализировать неуместно), надо констатировать, что она не выражает сути ни морали, ни какого-либо другого социального регулятора.
Сопереживание не обладает той симметричностью, о которой говорилось относительно правоотношений. Из того, что Иванов сопереживает Петрову, обратное логически не следует, тем более симметрия не характеризует силу сопереживания. «Возлюбить» (разумеется, не в эротическом, а агапическом смысле) врага возможно, и эта заповедь может быть путем преодоления вражды. Но даже если признать ее неким высшим, предельным выражением нравственного отношения человека к человеку, базирующимся на понимании сущностного единства человеческой природы и прокладывающим дорогу преодолению разрозненности, разобщенности и вражды, эта установка никоим образом не приоритетна по отношению к обязанностям перед действительно своими, тем более перед тем уровнем близости, который обозначается понятием друга.
«Не лги», несомненно, является не только правовой, но и моральной нормой. Ложь разрушает то единство душ, которое лежит в основе морали. Но главное в морали - бескорыстная «сорадость», когда другому хорошо, и бескорыстное действенное сочувствие, когда ему плохо. Обычно ложь противоречит этим базовым моральным устремлениям, однако возможны ситуации, когда это не так, когда ложь может быть наименьшим из зол. Предательство, влекущее гибель друга, видимо, есть самое отвратительное с точки зрения сущности морали действие, в сравнении с которым ложь не только злоумышленнику, но и кому угодно является меньшим злом.
О конкуренции морали и права и принципе «Не лги»
Из сказанного выше ясно, что возможны ситуации, в которых оценки лжи с точки зрения моральных и с точки зрения правовых ценностей и норм противоположны. Отсюда возникает вопрос о природе таких ситуаций и возникающем в них выборе между правом и моралью.
Наиболее очевидный и уже упоминавшийся в дискуссии тип такого рода ситуаций - свидетельствование против близких родственников29. Правовое требование дачи показаний останавливается перед таким свидетельством. Сама присутствующая в том или ином виде в любом современном цивилизованном законодательстве норма, запрещающая требовать показаний против близких родственников, представляет собой установление границы правовой регуляции. Отношения близких родственников - сфера, в которую общество разрешает индивидам не пускать право. Здесь имеет место безусловный приоритет морали.
Право конституирует человека как социального индивида. Мораль же синтезирует в себе социальное начало с еще более глубоким антропологическим слоем, роднящим человека с миром всех существ, способных к переживанию и сопереживанию. Человек принадлежит этому миру, и эта принадлежность есть его сущностная характеристика. Он не растворяется в нем. Став социальным, он занял в этом мире особое, уникальное место, но не покинул его.
Эволюция сопереживательных отношений на определенном этапе подходит к границам регулятивных возможностей чистого сопереживания, в результате чего формируется человеческая рациональность, несущая сопережи- вательное начало в снятом виде30. И той клеточкой, через которую это фундаментальное основание присутствует в мире людей, является семья, прежде всего, - отношения родителей и детей. Поэтому здесь именно мораль, через которую и осуществляется эта сохраняющаяся пуповинная связь человека живого и человека социального, имеет абсолютный приоритет перед правом. Сущностная связь родителей и детей - моральная, а не правовая. Попытка «прода-
вить» право в область этих ближайших отношений между людьми означала бы уничтожение того фундамента, на котором зиждется человеческий мир. Если общество пытается какими-либо средствами (не обязательно правовыми, чаще и с большим «успехом» политическими) хозяйничать в этой сфере, это пагубно заканчивается для самого общества. Один из наиболее ярких примеров - феномен Павлика Морозова (как идеологический факт, не затрагивая темы реальных событий в жизни конкретного ребенка). Если общество в качестве образца преподносит донос на отца, оно обречено.
Отношения ближайших родственников - сфера безусловного доминирования морали над правом. Но обусловленное осознанием этого обстоятельства нормативно выраженное самоограничение права находит свое выражение не в попрании права, а в компромиссе, том компромиссе, о котором говорит Э.Ю. Соловьев: не ложь ради спасения близких, а отказ от дачи показаний, возможность молчания. Здесь нет подрыва права, которым была бы допустимость лжесвидетельства, а есть защита индивида как морального субъекта, ибо требование свидетельства против самых близких людей означало бы разрушение самой личности свидетельствующего.
Однако родство в качестве уникального основания ближайшего человеческого единства ставится под сомнение достаточно давно, по крайней мере, со времени Иисуса, который, как известно, формулирует эту мысль предельно резко: «Если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер... тот не может быть моим учеником» ; «Матерь моя и братья мои суть слушающие слово Божие и исполняющие его» . Эмансипация индивида из системы кровно-родственных связей, носящей абсолютный и потому подавляющий, порабощающий характер, является одной из важнейших новаций христианства, ведущей к субстанциализации личности. Но субстанциализация личности предполагает и то, что человек самостоятельно выбирает своих Других - друзей.
Дружба - отношение, которое по характеру сходно с самыми близкими родственными связями. Отличия ее, однако, состоят в том, что это отношение, во-первых, сугубо межличностное, во-вторых, являющееся функцией свободного выбора индивидов. Друзья - привилегированные Другие, и право на выбор привилегированных других есть важнейшая характеристика развитой системы моральных отношений. В разбираемом Кантом сюжете хозяин предоставил убежище не близкому родственнику, а другу.
Если представить себе, что в дом не врывается убийца, по отношению к которому, как уже говорилось, никаких обязательств быть не может, а входит судья для вершения справедливого суда, может ли в такой ситуации хозяин умолчать или, тем более, солгать о местонахождении друга? Такие обстоятельства уже ближе к чистому конфликту права и морали. Чтобы снять вопрос о том, как же попросивший убежища «подставляет» друга под конфликт с правосудием, оговорим, что он по ошибке принимает судью за злоумышленника. Добавим также, что хозяин не сомневается в справедливости судьи и его способности принять правовое решение, однако при этом не осведомлен о том, есть ли на его друге какая-либо вина.