Материал: Миллс Ч. Социологическое воображение-1

Основные приемы поиска подобных объяснений являются статистическими. Мы должны сравнивать многодетные семьи с малодетными, перебивающихся случайными заработками, с теми, кто имеет постоянную работу. Но что в этих явлениях следует сравнивать?"¹

¹ Ibid. P. 7 - 8, 12 - 13.

Похоже, социолог неожиданно принимает поистине энцик­лопедическую позу. Каждый раздел социологии содержит ин­терпретации и теории, но в данном случае нам говорят, что "интерпретация" и "теория" как раз являются прерогативой со­циолога. Смысл этого высказывания проясняется, когда мы осоз­наем, что другие интерпретации просто не дотягивают до науч­ности. Те виды "интерпретаций", с которыми работает социо­лог, превращая частные философии в научные дисциплины, суть "интерпретативные переменные", используемые в статистичес­ком исследовании. Более того, хочу обратить внимание на тенденцию сводить социологическую реальность к психологиче­ским переменным, которая обнаруживается в продолжении при­веденной выше цитаты: "Мы вынуждены прийти к выводу, что в личности, опыте и установках людей есть нечто, что заставля­ет их действовать по-разному в ситуациях, которые извне пред­ставляются совершенно идентичными. Здесь необходимы объ­ясняющие понятия и концепции, которые могут быть провере­ны эмпирическим исследованием..."

"Социальная теория" как целое превращается в систематичес­кое собирание понятий, то есть переменных, полезных для интер­претации статистических наблюдений:

"Мы действительно называем эти понятия социологически­ми, потому что они применимы к разнообразным типам социаль­ного поведения... Мы возлагаем на социолога задачу собирать и анализировать данные в тех понятиях, которые полезны для ин­терпретации эмпирических результатов, найденных в таких специ­фических областях, как анализ статистики цен, преступности, само­убийств или голосования. Иногда термин "социальная теория" используется для систематического представления подобных по­нятий и их взаимосвязей"¹.

¹Ibid. Р. 17.

Должен попутно заметить, что совершенно неясно, являет­ся ли это изложение в целом теоретическим осмыслением дей­ствительной исторической роли социологов — если так, то оно явно неадекватно; или это лишь призыв к социологам быть поставщиками и интерпретаторами данных для специальных дис­циплин — в этом случае, конечно, любой социолог волен отка­заться от этой миссии и заняться собственными исследования­ми. Словом, совершенно неясно, с чем мы имеем дело. С фак­том или предположением, констатацией или программой. А мо­жет быть под маской естественнонаучного подхода скрывается своего рода философия методики и преклонение перед админи­стративным рвением.

Представленная Лазарсфельдом с предельной ясностью кон­цепция социолога, комфортно устроившегося в офисе исследова­тельского бюро в качестве изготовителя научной продукции, ин­струментальщика и интерпретатора, ставит ряд проблем, которые Необходимо рассмотреть более подробно.

4.

У абстрактного эмпиризма есть два расхожих оправдания. Если их принять, то получится, что строгость результатов достигается не благодаря какой-то сущностной характеристике " Метода", а по причинам, "по своей природе случайным", а именно благодаря деньгам и времени.

Во-первых, можно предположить, что, поскольку проведение таких исследований обходится весьма дорого, их проблематика в известной степени неизбежно формируется под влиянием интере­сов тех, кто за них платит, и, можно добавить, что эти интересы касаются совершенно не связанных между собой проблем. Соот­ветственно, исследователи не располагают возможностью выби­рать проблематику таким образом, чтобы обеспечивать истинное приращение данных, то есть, чтобы аккумулируемые знания были значимы. Они делают максимум из того, что могут. А поскольку они не могут заниматься серьезными перспективными проблема­ми, им приходится специализироваться на разработке методов, ко­торые найдут себе применение независимо от актуальности иссле­дуемой проблематики.

Короче говоря, экономика истины, то есть затраты на про­ведение исследования, вступает в конфликт с политикой исти­ны, использованием научного исследования для прояснения сути важнейших социальных проблем и приближения политических дискуссий к реальным социальным процессам. Напрашивается вывод о том, что, если бы занятые исследованием общества организации располагали, скажем, четвертой частью средств всех фондов страны, финансирующих науку, и если бы они могли распоряжаться этими средствами по своему усмотрению, положение бы существенно улучшилось. Должен признать, что не знаю, насколько обоснованы эти ожидания. И никто не зна­ет, хотя, скорее всего, именно в этом убеждены наши интеллек­туалы-менеджеры, променявшие общественную науку на дело­вую активность. Но принимать это как единственно реальную проблему означало бы исключить возможность всякой интел­лектуальной критики. Ясно одно: ввиду дороговизны "Метода" работа его приверженцев часто используется в коммерческих и бюрократических целях, что накладывает определенный отпеча­ток на стиль исследований.

Во-вторых, можно сказать, что критики явно проявляют нетерпение: достаточно вспомнить о том, что длительность споров ученых мужей о "критериях научности" исчисляется не десяти­летиями, а веками. Можно доказывать, что частные исследова­ния будут "свои чередом" накапливаться таким образом, что позволят на основе их данных вывести общие закономерности о развитии общества. Этот способ оправдания, как мне кажется, основывается на представлении о прогрессе социальных наук как об игре в мозаику. Он предполагает, что результаты таких исследований по своей природе могут быть "кирпичиками", которые в некоторой точке будущего можно будет "сложить" и "подогнать друг к другу" для "возведения" достоверного и ве­рифицируемого образа некоего целого. Это не просто допуще­ние; это явно выраженная политика. "Эмпирические науки, — утверждает Лазарсфельд, — должны разрабатывать специальные проблемы и расширять знание посредством сложения результа­тов многочисленных длительных и кропотливых детальных ис­следований. Весьма желательно, чтобы к социальным наукам обратилось больше исследователей, и не потому, что это в одно­часье спасет мир, а потому, что в конечном счете ускорит вы­полнение труднейшей задачи по развитию интегрированной со­циальной науки, которая может помочь нам понять обществен­ные процессы и управлять ими"¹.

¹ Ibid. P. 20.

Данная программа, если на мгновение отвлечься от ее поли­тической двусмысленности, предлагает ограничиться "детальны­ми" исследованиями на том основании, что их результаты, в свою очередь, приведут к "интегрированной социальной науке". Чтобы доказать ошибочность этой точки зрения, я не стану рассматривать внешние причины бессодержательности результатов, достигнутых эмпириками, а перейду к причинам, связанным с внутренними особенностями их стиля и программы.

Прежде всего надо рассмотреть отношение между теорией и конкретным исследованием, то есть ту линию, которой общество­ведам следует придерживаться в определении приоритетности более Широких концепций и при выборе объектов для детальной экспо­зиции.

Разумеется, каждая научная школа щедра на рассуждения о слепоте эмпирических данных без теории и о пустоте теории, не подкрепленной данными. Поэтому вместо плетения философиче­ских кружев мы обратимся непосредственно к практике и ее ре­зультатам. В наиболее откровенных высказываниях, подобно лазарсфельдовским, рабочие представления о "теории" и "эмпири­ческих данных" выглядят совершенно прозрачными: "теория" ока­зывается набором переменных, используемых при интерпретации полученных статистических данных, а сами "эмпирические дан­ные", по строгому замыслу, со всей очевидностью реализующему­ся на практике, сводятся к таким статистически установленным фактам и связям, которые должны быть многочисленными, повто­ряющимися и измеримыми. При таком ограниченном понимании теории и данных любые пространные рассуждения оборачиваются столь робким признанием взаимодействия между ними, что фак­тически отрицают его. Ни в философии, ни, как я уже указывал, в практике самой общественной науки нет никаких оснований для подобных ограничений.

Чтобы проверить и переформулировать широкую концепцию, необходимо иметь подробную картину реальности, однако не из всяких подробных описаний можно сложить единую концепцию. Какие явления и факты следует отбирать для детального описа­ния? Каковы критерии отбора? И что значит "сложить"? Это от­нюдь не механическая задача, как может показаться при букваль­ном прочтении слов. Мы имеем в виду взаимодействие более широко охватывающих концепций и детальной информации (теории и конкретного исследования), но надо еще сказать и о самих про­блемах. Проблематика социальных исследований формулируется обычно в терминах теоретических моделей конкретно-историчес­ких социальных структур. Если мы полагаем подобную проблема­тику реальной, то глупо начинать подробный анализ мелкомас­штабных проблем до тех пор, пока мы не будем иметь надежные основания полагать, что, независимо от того, какие будут получе­ны результаты, они позволят сделать полезные умозаключения для решения или прояснения проблем структурной значимости. Мы не получим "перевода" этих проблем в другие термины, если просто примем перспективу, в которой все проблемы представляются в виде россыпи отдельных заказов на обрывки информации, статистической или какой-либо другой, об отдельных индивидах и обо­собленных сферах их индивидуальной деятельности.

Коль скоро речь идет об идеях, вряд ли вам удастся вытащить из самого детализированного исследовательского проекта больше, чем в него было заложено. От самого эмпирического исследования _вы получите только информацию, а вот то, что вы сможете с ней делать, во многом зависит от того, были ли ваши конкретные эмпирические исследования проверкой каких-то теоретических кон­струкций. Когда "изготовитель науки" занимается трансформиро­ванием какого-либо раздела социальной философии в эмпириче­ские науки и создает исследовательские учреждения, чтобы раз­местить их там, появляется огромное количество проектов. На самом деле нет никакого принципа или теории, которыми бы руководст­вовались ученые при выборе предмета подобных исследований. "Счастье", как мы видели, может стать предметом исследования точно также, как и поведение на рынке. Якобы стоит только при­менить "Метод", и исследования — от Эльмиры* до Загреба и от Загребадо Шанхая — в конечном счете внесут свой вклад в "хоро­шо оснащенную и организованную" науку о человеке и обществе. Между тем, на практике руки доходят лишь до очередного малень­кого исследования.

* Эльмира - небольшой городок в США, где в начале 50-х годов под Руководством П. Лазарсфельда проводилось знаменитое лонгитюдное Исследование электорального поведения (Berelson В., Lazarsfeld Р., McPhee W. Voting: A study of opinion formation in a presidential compign. Chicago: Chicago University Press, 1954). - Прим. ред.

Утверждая, что подобные исследования скорее всего не "сло­жатся" в более значимые результаты, я опираюсь на ту теорию общества, к которой реально тяготеет абстрактный эмпиризм. Лю­бой вид эмпиризма стоит перед метафизическим выбором: что при­знать более реальным, — и теперь мы должны показать некоторые следствия того конкретного выбора, который вынужден делать аб­страктный эмпиризм. Можно с уверенностью утверждать, что ис­следования абстрактных эмпириков зачастую являются примерами так называемого психологизма¹.

¹ Под "психологизмом" подразумеваются попытки объяснить соци-ЗДьные явления фактами и теориями, относящимися к свойствам Индивидов. Исторически, как теоретическое направление, психологизм основывается на открытом метафизическом отрицании реальности со­циальной структуры. Иногда его приверженцы выдвигают какую-ни­будь концепцию структуры, однако при объяснении социальных явле­ний они сводят ее к совокупности сфер индивидуальной деятельности. В своей более распространенной версии, которая непосредственно от­носится в нашему изучению современных исследовательских стратегий общественных наук, психологизм исходит из того, что результаты ис­следований индивидов и их непосредственного окружения представля­ют собой вклад в наши знания о социальной структуре.

При доказательстве этого утверждения можно исходить из факта, что источником информации в данном случае является некоторая выборочная совокупность индивидов. Задаваемые исследователями вопросы формулиру­ются в терминах психологических реакций индивидов. Естест­венно, следует предположение, что институциональная струк­тура общества, в той степени, в какой она выступает объектом подобного исследования, может быть осмыслена на основе дан­ных об индивидах.

Чтобы понять проблемы социальной структуры и их значение даже для индивидуального поведения, требуется гораздо более широко охватывающий тип эмпиризма. Например, даже в амери­канском обществе, в частности, в структуре "попавшего в выбор­ку" города, имеется так много общих как социальных, так и пси­хологических черт, что все разнообразие социального поведения, которое должно учитываться обществоведами, фактически не мо­жет быть охвачено. Такое разнообразие, а следовательно, и поста­новка проблем, могут быть рассмотрены только при более широ­ком взгляде, включающем сравнительно-исторический анализ со­циальных структур. Однако из-за своих эпистемологических догм абстрактные эмпирики систематически оказываются вне истори­ческих и сравнительных перспектив, поскольку, изучая малые сег­менты социальной реальности, они неизбежно впадают в психоло­гизм. Ни в определении проблематики, ни в объяснении своих микросоциологических изысканий они никогда по-настоящему не используют базовую идею исторической обусловленности соци­альной структуры.

От их исследований нельзя ожидать серьезных результатов даже в области изучения отдельных непосредственных сфер чело­веческой деятельности. Основываясь на наших исследованиях, мы знаем, что причины многих изменений социального положения людей (интервьюируемых) часто им неизвестны, и эти изменения могут быть поняты только в терминах структурных трансформа­ций. Этот общий взгляд, конечно, противоположен психологизму. Применение нашего метода кажется ясным и простым: выбор сфер человеческой жизнедеятельности для детального исследования еле- , дует осуществлять в соответствии с проблемами, имеющими струк­турное содержание. Внутри сферы жизнедеятельности необходимо выделять только те переменные, важность которых была установ­лена в ходе изучения социальной структуры. Разумеется, между исследованием форм жизнедеятельности людей и исследованием общественной структуры должна поддерживаться двусторонняя связь. Вряд ли можно представить развитие социальных наук в виде результата деятельности работающих порознь женщин, каж­дая из которых изготавливает свою часть огромного лоскутного одеяла: кусочки, как точно их не размечай, нельзя соединить чисто механически, на глазок.

В практике абстрактных эмпириков совсем не редки случаи, когда "сбор данных" и их "прогон" через более или менее стан­дартный статистический анализ производятся недостаточно квали­фицированными специалистами. Только после этого нанимают одного или нескольких социологов для " настоящего анализа ". Здесь мы подошли к следующему пункту.

Среди абстрактных эмпириков в последнее время появилась тенденция предварять свои эмпирические исследования одной-двумя главами с обзором "литературы поданной проблеме". Это, конеч­но, хороший знак; мне кажется, в какой-то степени он является реакцией на критику со стороны ученых, работающих в сфере уже получивших признание общественных наук. Между тем, на прак­тике эту работу зачастую проделывают после того, как данные собраны и "выписаны". Более того, поскольку такая процедура требует значительного времени и терпения, в загруженных рабо­той исследовательских организациях ее выполнение часто перекла­дывается на плечи не менее загруженных помощников. Подготов­ленная последними записка затем переписывается так, чтобы окружить эмпирическое исследование "теорией", "осмыслить его" или, как говорится, кое-что "присочинить". Пожалуй, это лучше, чем Ничего. Однако такой подход часто вводит в заблуждение неискушенного читателя, который опрометчиво делает вывод, что данное конкретное эмпирическое исследование было спроектировано и проведено для эмпирической проверки более широких концепции и допущений.

У меня нет уверенности в том, что такова обычная практика. Обычной она могла бы стать только у того, кто серьезно относится к литературе по общественным наукам - кто понимает ее значение и знает достаточно много, чтобы ориентироваться в понятиях, тео­риях и проблемах, которые в ней содержатся. Только тогда можно, не отбрасывая проблем и концепций, переводить их в специфи­ческие частные проблемы, легко доступные "Методу". Ясно, что именно таким переводом и занимаются все действующие общест­воведы, однако при этом они не сводят "эмпирику" к абстрактной статистической информации о своих современниках, а "теорию" - к набору "интерпретативных переменных".

При обсуждении таких проблем проделываются интересные фокусы. Логический анализ исследований рассматриваемого типа показывает, что важные "понятия", используемые при интерпре­тации и объяснении "данных" почти всегда отсылают нас: 1) к структурным и историческим "факторам" более высокого уровня, чем это доступно из материалов интервью, или 2) к психологичес­ким "факторам", которые находятся ниже уровня доступности. Важно отметить, что при формулировании задач исследования и сборе "данных", как правило, не используются никакие сведения о социальной структуре и психологических процессах. Эти моменты могут в самом общем виде влиять на направление исследования в ту или другую сторону, но они не относятся к тем специфическим, "чистым" переменным, на которых должен основываться этот стиль исследований.

Основная причина этого представляется простой. При более или менее отработанной процедуре интервью в качестве основного источника информации приходится придерживаться довольно стран­ной версии социального бихевиоризма. При существующей прак­тике управления и финансирования это почти неизбежно. Ибо разве неочевидно, что, в лучшем случае, полуквалифицированный интервьюер не может - впрочем, не смог бы при любой квалифи­кации — в течение одной двадцатиминутной, или даже двадцатичетырехчасовой, беседы получить ту глубинную информацию об индивиде, которая, как мы знаем из опыта, должна быть получена в ходе очень сложного, продолжительного и неоднократного ин­тервьюирования¹.

¹ Я должен заметить, что одно из оснований для упреков в излишней формальности и даже в никчемности беспорядочного нагромождения фактов заключается в том, что они содержат очень мало или вовсе не содержат прямых наблюдений исследователей. "Эмпирические факты" суть факты, собранные бюрократически управляемой командой, как Правило, полуквалифицированных работников. Принято забывать о том, что социальные наблюдения требуют высоких навыков и остроты вос­приятия. Это открытие часто происходит как раз тогда, когда способ­ный к воображению ум помещает себя непосредственно в гущу соци­альных ролей.

Ad hoc (лат). — специально для данного случая. — Прим. ред.

С помощью обыкновенного выборочного опроса невозможно получить ту информацию о социальной структуре, которую, как мы знаем, можно найти в исследованиях, непосред­ственно ориентированных на историю.

Тем не менее в случаях, когда для объяснения отдельных на­блюдений необходимо ? привлечение общих концепций, аб­страктные эмпирики "притягивают" в свои исследования теорети­ческие положения, касающиеся социальной структуры и глубин­ной психологии. Общие концепции, обозначающие структурные и психологические проблемы, присутствуют только в качестве "фа­сада" исследовательского "сочинения".

В некоторых исследовательских лабораториях иногда исполь­зуют термин "отполировать, довести до ума" (bright), когда те или иные факты и корреляции для убедительности "объясняют" гипо­тезами более высокого уровня абстракции. В том случае, когда мельчайшие переменные, значение которых явно преувеличено, приводятся для объяснения широкомасштабных проблем, резуль­тат работы можно назвать "вечнухой". Я упоминаю об этом, что­бы отметить зарождение "цехового жаргона" при изложении об­суждаемых здесь процедур.

Все это сводится к использованию статистики для иллюстра­ции общих мест и общих мест — для подтверждения статистики. Общие утверждения не проверяются и не конкретизируются. Их подгоняют под цифры, равным образом, цифровые выражения подгоняются к ним. Кроме того, одни и те же общие утверждения и объяснения можно сочетать с другими цифрами, а цифры можно сочетать с другими общими утверждениями. Эти логические трюки придают видимость структурного, исторического и психологи­ческого аспектов исследованиям, которые по своему стилю исклю­чают материалы подобного рода. С помощью этих и других при­емов появляется возможность не отступать от "Метода" и даже пытаться скрывать банальность его результатов.

Примеры подобных приемов обычно можно найти уже в пер­вых абзацах некоторых глав, "общих введениях", а иногда в "интерпретативной" главе или разделе. В мои задачи не входит по­дробное рассмотрение данных текстов. Я лишь хочу посоветовать читателю самому обращать на это внимание при знакомстве с по­добными исследованиями.

Дело обстоит просто: сутью социального исследования явля­ются идеи, факт его только дисциплинирует. Это также верно и для абстрактно-эмпирического обследования типа: "почему люди голосуют именно так, а не иначе", и для исторического обзора положения и взглядов русской интеллигенции XIX века. Ритуал первого обычно более разработан и, безусловно, более претенцио­зен. Логический же статус результатов одинаков.

Наконец, одно из объяснений, почему результаты, достигну­тые абстрактным эмпиризмом, столь незначительны, лучше сфор­мулировать в виде вопроса: всегда ли то, что истинно, не важно, а что важно, не обязательно истинно? Поставим вопрос иначе: какой уровень верификации должен считаться достаточным в общест­венных науках? Конечно, можно в своей дотошности не призна­вать ничего, кроме самых подробных описаний, а можем, прене­брегая точностью, довольствоваться самыми обобщенными поня­тиями.

Те, кто находится в тисках методологического самоограниче­ния часто не в состоянии сказать о современном обществе что-либо, если это что-либо не прошло сквозь мельчайшее сито "Ста­тистического ритуала". Обычно говорят, что полученные таким образом результаты истинны, даже если они не имеют большого значения. Я с этим категорически не согласен. Как можно смеши­вать точность, вернее псевдоточность, с "истиной"; как можно счи­тать абстрактный эмпиризм единственным "эмпирическим" мето­дом. Если вам когда-нибудь придется в течение года-двух серьезно изучать тысячи продолжительных интервью, тщательно зако­дированных и набитых на перфокарты, вы увидите, сколь растяжимым на самом деле может быть царство "факта". Относительно "важности" можно сказать, что, конечно же, важно, что некоторые из наших наиболее энергичных умов находят себе применение в исследовании мелких деталей, потому что "Метод", которому они догматически следуют, не позволяет заниматься ничем другим. Большая часть их работ, как я теперь убежден, превратилась в простое выполнение ритуала, дабы набить себе цену в мнении деловых людей и руководителей фондов, а не ради, как говорят поборники эмпиризма, "неукоснительного следования жестким научным требованиям".

Точность не является единственным критерием для выбора метода исследования. Точность метода не следует отождествлять, как это часто делают, с "эмпирической" или "истинной" точ­ностью. Выбирая проблему для изучения, мы должны стремиться к получению правильных результатов. Но никакой метод сам по себе не должен ограничивать нас в выборе проблем для изучения за исключением тех случаев, когда речь идет непосредственно об интереснейших и труднейших методических проблемах, которые лежат за пределами уже освоенных методов.

Когда мы осознаем проблемы, которые постоянно ставит перед нами история, естественно возникает вопрос об их истинности и значимости. Мы должны работать над ними как можно тщательнее и с максимальной точностью. Важная часть работы в обществен­ных науках заключается в тщательной разработке гипотез, ключе­вые моменты которых документируются самым детальным обра­зом. Фактически нет никаких других способов (по крайней мере, не было до сих пор) непосредственного изучения проблем, акту­альность которых признается обществом.