одно и то же, тогда как выплескивать из себя на бумагу для всеобщего сведения всякий вздор всегда и везде одинаково нечистоплотно; нечистоплотно, недобросовестно и оскорбительно для читателя. Есть очень "знойные потребности", которые, однако, всенародно не удовлетворяются. Г. Розанов не знает в литературном отношении никаких границ. Помните, например, как он однажды обратился к Толстому с нотацией, одинаково изумительной как по форме, так и по содержанию: он печатно говорил с "великим писателем русской земли" на "ты" и рылся в интимнейших подробностях его личной жизни. Не помню, где было напечатано это единственное в своем роде произведение русской литературы, во всяком случае ответственность за него, равно как и за все другие курбеты г. Розанова - - все эти выдуманные факты, каламбурные аргументы, первые попавшиеся слова, бреды -- должна быть распределена между ним и теми редакциями, которые либо совсем безданно, беспошлинно пропускают его писания, либо, как г. Шарапов, спохватываются, уже достаточно угостив читателя "философической порнографией".
Надо, впрочем, сказать, что философическая порнография г. Розанова есть дело очень сложное и далеко не все в ней заслуживает запоздалого негодования г. Шарапова. Г. Шарапов утверждает, что г. Розанов проповедует "полную свободу половых сношений". Это неправда или, по крайней мере, недоразумение. Г. Розанов горячо стоит за семью и, как увидим, готов приносить ей даже чрезмерные жертвы; он негодует против так называемых романов в жизни; слова "отец", "мать", "дети" -- для него священны. Он с умилением рисует картины то, как мы имели случай видеть, двух детей, ласкающихся ручонками в люльке,-- и даже ни к селу, ни к городу, -- то престарелых, любящих друг друга супругов. В связи с этим он восстает против взгляда на половые отношения как на что-то само по себе нечистое, постыдное, унижающее человека. Это закон природы или, как он предпочитает выражаться, Божий закон, и если в практическом его осуществлении бывает нечто грязное, мерзкое, унизительное, то это зависит не от него самого, а от тех рамок, от тех условий, в которых он осуществляется. Отрицательное отношение к самому источнику жизни вызывает лишь массу лжи, лицемерия, фарисейства, страданий и преступлений. Такова исходная точка г. Розанова. Отсюда идут два ряда его мыслей, весьма неравноценных, хотя оба они, кажется, в одинаковой мере возмущают г. Шарапова и других оппонентов г. Розанова. С одной стороны, г. Розанов решает со своей точки зрения некоторые житейские вопросы (о разводе, о незаконных или, как ныне называет их законодатель, внебрачных детях, об истинном целомудрии), причем обнаруживает -- что бы ни говорили его оппоненты -- много здравого смысла и гуманности, хотя и облекает их, к сожалению, подчас в свойственную ему сумбурную форму. С другой стороны, он строит некоторое головоломное метафизическое здание, вроде Вавилонской башни, основание которое должно корениться в земле, а вершина упираться в небо. Он хочет, говоря его собственными словами, "теитизировать пол и сексуализировать религию". Здесь-то и заключается то, что не без основания можно назвать
философической порнографией г. Розанова. Я думаю, однако, что ответственность за нее лежит совсем не в "духе любодеяния", который будто бы обуял почтенного автора, а все в том же легкомыслии и высокомерии, с которыми он считает возможным или нужным доводить до сведения читателей всякие "первые попавшиеся слова".
Изложить основные мысли г. Розанова чрезвычайно трудно или даже прямо невозможно как благодаря вышеуказанным свойствам его мышления и писания, так и вследствие скользкости темы, многие подробности которой подлежат изложению только в специальных ученых трактатах и учебниках. Он сам пишет о некоторых таких подробностях, что "эти тайны так жгут язык, что о них нельзя, собственно, говорить: и язык "прильпе к гортани", и бумага под чернилами горит, тлеет, проваливается" (117). Кроме того, для меня лично существует еще одно затруднение. Свою "теитизацию пола и сексуализацию религии" г. Розанов производит в рамках христианства, что и составляет "новую концепцию христианства". Он, его единомышленники и противники аргументируют не только доводами от разума, или данными историческими, естественнонаучными, собственными психологическими наблюдениями, а и евангельскими и ветхозаветными текстами. Для меня, как я уже заявил в "Отрывках из религии", -- а настоящие заметки могут обратиться в один из таких отрывков, -- это область неприкосновенная. Не берусь судить, кто из противников прав в своих толкованиях различных мест Ветхого и Нового Завета, и вообще не коснусь "новой концепции христианства".
Я понимаю, что специалисты по христианской догматике могут одни восхищаться толкованиями Розанова, другие возмущаться ими, хотя, признаюсь, меня несколько удивляет появление в качестве таких специалистов г. Шарапова или г. Колышко, известных, кажется, с другой стороны. Во всяком случае, для меня эта полемика не существует. Но вавилонская башня г. Розанова, эта теитизация пола и сексуализация религии затрагивает разнообразные области, не имеющие никакого непосредственного отношения к христианству, в которых, однако, глубокомысленный автор тоже выдвигает "новые концепции" и делает замечательные открытия.
К сожалению, неясны главные термины, которыми оперирует г. Розанов. Он нигде не дает сколько-нибудь точного определения, что такое с его точки зрения религия и что такое пол. Может быть, он потому не находит нужным дать такое определение, что считает его всем известным, а может быть, его собственные на этот счет понятия не совем ясны. На последнюю мысль наводит то странное применение слов "религия", "религиозный" и т. п., которое он иногда делает. Так, занесенный течением мысли на слово "взор", он останавливается для следующих размышлений: "Какая глубина в этом слове "взор": ведь тут -- глазное яблоко; одна, казалось бы, физиология; но в этой "физиологии" есть скорбь, есть безутешное -- есть дух, высоко духовное, по коему мы и переименовываем анатомическое "глазное яблоко" в почти религиозное "взор"" (113). И все это вздор. Никогда и ни при каких обстоятельствах мы "глазное яблоко" не переименовываем во "взор", -- мы можем бросить взор, бросить взгляд, но бросить глазное яблоко не можем.
Далее, почему во "взоре" г. Розанов усматривает непременно скорбь и безутешное? Оно, пожалуй, есть в тех "взорах усталых" по случаю "ночей безумных", о которых поется в известном романсе Апухтина, но едва ли зато тут есть что-нибудь религиозное. Впрочем, со специальной точки зрения г. Розанова, может быть, и есть, ну, а те лукавые, свирепые, веселые и т. п. взоры, о которых мы говорим постоянно? Что касается пола, то г. Розанов довольствуется набором слов в таком роде: "кто же не понимает, что пол есть пульсация, есть древнейший в природе ритм"; или: "то темное и разлитое в существе нашем, что мы называем полом"; или еще: пол есть "точка, покрытая темнотой и ужасом, красотой и отвращением". И вот эти-то две туманности г. Розанов желает сблизить, слить воедино, так сказать, взаимно пропитать их одну другой.
"Сближение полов свято или мерзость?" -- так формулирует один из авторов "полемических материалов", г. Гатчинский отшельник15, вопрос, о котором препираются г. Розанов с единомышленниками, с одной стороны, г. Шарапов, Кусков и проч.-- с другой. Сам г. Гатчинский отшельник полагает, что вопрос неправильно поставлен, ибо, дескать, понятие святости и мерзости неприложимо к тому, что просто физиологично. Я думаю, что это верно относительно растительного и низшего животного мира; но для человека на известной ступени развития сближение может быть и свято, и мерзко, смотря по той роли, которую в нем играет, кроме физиологии, еще психология. И если бы г. Розанов стоял на этой точке зрения, то независимо, конечно, от того сумбура, которым он окружает здравую мысль, я приветствовал бы его борьбу с аскетизмом и его неизбежными спутниками, лицемерием и ложью. Но г. Розанов идет дальше, гораздо дальше, и притом совершенно в сторону. Для него сближение само по себе как продолжение или повторение акта божественного творчества есть нечто мистическое, а в его органах, в "том темном и разлитом в существе нашем, что мы называем полом", он видит орудия, которыми приподнимается завеса, отделяющая доступный нашим внешним чувствам и нашему ограниченному разуму мир явлений от "ноуменов", от сущности вещей. Поэтому он устраивает некоторое соперничество между головным мозгом и полом, причем делает в разных областях знания удивительные открытия, которые и излагает своей маханальной манерой первыми попавшимися словами. Удивительно уже само сопоставление и противопоставление головного мозга и пола, органа, занимающего определенное место в организме, подлежащего мере, весу, химическому анализу и т. д., и чего-то "темного и разлитого в существе нашем". Но дело становится, может быть, еще удивительнее, когда логическая нескладица такого сопоставления как будто сглаживается и мы узнаем, что пол имеет свои "два кульминационные выражения в лице и знаках пола". Таким образом, "пол" локализируется и сопоставлению с головным мозгом подлежит "лицо" (как помнит читатель, лиц у нас собственно пять: настоящее лицо, да две ладони, да две ступни, -- но это мы, краткости ради, оставим в стороне) и "знаки пола". Г. Розанов согласен, что "есть бесспорная зависимость между телом, corpus, как музыкальным инструментом огромной сложности струн, и
между мозговыми массами, где как бы собрана в небольшом объеме их всех клавиатура"; но, -- говорит, -- "зависимость от этих масс собственно "души струящейся" гораздо темнее и даже вовсе сомнительна. Например, это: "диктует совесть, пером сердитый водит ум", или у того же поэта и в том же стихотворении: "И мир мечтою благородной пред ним очищен и обмыт"16 -- как-то ужасно трудно отнести к "извилинам" "белого" или "серого" вещества мозга. Еще так называемую статическую, неподвижную сторону души, чтонибудь вроде аристотельских силлогизмов... можно представить себе неподвижно "от века" лежащею в мозговых массах, но "Мир мечтою", т. е. вихрь, таинственный утренний ветерок, который даже в чисто умственной работе ворошит и перебирает силлогизмы... нельзя отнести туда, как нельзя отнести сон и бодрствование". Сообщив несколько высоко ценных и совершенно новых мыслей о сне и бодрствовании, а также о том, что в некоторых половых аномалиях психиатр ищет разъяснений у акушера, -- все это, впрочем, на одной страничке, -- г. Розанов заключает:
"Душа в ее динамическом смысле, как "ветерок" мыслей, как "крылышки" около силлогизмов, которые уносят их туда и сюда -- вовсе и нисколько не имеет своим седалищем мозг, но то темное и разлитое в существе нашем, что мы называем "полом" и что имеет в лице и знаках пола только два кульминационные свои выражения... Психическая деятельность, представляя как бы гуттенберговский перевод иероглифов пола, струится с лица, как "мысленный свет", как аромат "доброты" и "ласки", страха за ближнего, готовностей для него: "Тс... Тс... Ромео, это ты?" Неужели это "в мозгу вырабатывается"? Конечно -- это стекает с лица. Лицо живет, играет, движется, говорим ли мы, пишем ли сочинения, скорбим ли, радуемся ли: "душа" есть "жизнь" лица, "отблеск" духовный с "одушевленных" его линий, струйка, стекающая с многозначительных его точек, со "сморщенного" чела, с "ласкового" взора".
Во всей этой цитате курсивы и кавычки принадлежат г. Розанову, очевидно, отмечая собою особенно значительные и характерные для авторской мысли выражения. Но что собственно значат все эти "ветерки", "крылышки", "вихри", все эти эпитеты вроде "струящаяся" душа? Что это за процесс, которым "стекает с лица" какой-то "мысленный свет" и "аромат доброты"? Почему ум Аристотеля имеет своим седалищем головной мозг, а "сердитый ум" поэта -- "кульминационные точки пола"? Все это не больше, как "слова, слова, слова", прикрывающие собою нечто детски-невежественное. Но г. Розанов так верит в свои слова, слова, слова, что, как мы видели, усмотрев в портрете Рафаэля лицо девушки и не имея, кроме этого своего усмотрения, никаких данных, смело говорит о "постоянном и сильнейшем в нем половом возбуждении utriusque sexus". Для решения естественно возникающего вопроса -- что это значит и как это возможно, -- я предложил бы избрать комиссию из сведущих людей, в которую рекомендовал бы членами одного из редакторов изданий, в которых печатались произведения г. Розанова, например, кн. Мещерского и г. Колышко17, утверждающего, что ныне и
вообще "часто не различишь, где начинается мужчина и где кончается женщина" (с. 83. "Полемические материалы").
Маханально покончив с головным мозгом и лицом, г. Розанов столь же маханально справляется с "отделившимися и главными, нижними точками пола". Мы и здесь получаем ряд замечательных и совершенно неожиданных открытий, из которых я могу представить читателю лишь немногие. И да простится мне обилие цитат: читатель, я думаю, и сам убедился, что передавать идеи г. Розанова своими словами невозможно. Прежде всего, мы получаем любопытнейшее сопоставление лица и "главных нижних точек пола". Дело в том, что "фигура человека "по образу и подобию" имеет в себе как бы внутреннюю ввернутость и внешнюю вывернутость -- в двух расходящихся направлениях. Одна образует с ней феноменальное лицо, обращенное по сю сторону, в мир "явлений"; другая образует лицо ноуменальное, уходящее в "тот" мир, к каким-то не астрономическим звездочкам, не наших садов лилиям". "Лицом мы только достигаем, отгадываем, догадываемся, любопытствуем; напротив, здесь -- абсолютное молчание, но исполненное какого-то таинственного ритма, пульсации; самая форма -- пустоты, полости, в противоположность "выпуклостям", "уплотнениям", из сочетания которых составлено лицо; "пустота", т. е. начинающее отрицание материи, противоположный уплотнению полюс... Это есть противоположный логическому порядку мир, где нет вовсе познаваемых феноменов и начинаются собственно зиждительные ноумены".
В этой цитате каждое слово -- перл. Так как о ноуменах нам ничего не известно и не может быть известно, то предоставим их в полное распоряжение г. Розанова, пусть он их помещает, куда хочет. Но почему "здесь" "нет вовсе познаваемых феноменов"? Они есть, их изучают анатомия, физиология и некоторые их специальные отрасли. И г. Розанов сам это знает, он брякнул свое нелепейшее отрицание с разбегу, маханально. Точно так же маханально распределение "пустот", которых будто бы нет в лице (рот, носовые, ушные полости), и "выпуклостей", которых будто бы нет "здесь". Но мимо эти маленькие вздоры и перейдем к важному открытию г. Розанова в области общей биологии. Помнится, в одной из своих прежних статей г. Розанов глубоко презирал Дарвина, и конечно, английский натуралист вполне заслуживает презрения русского философа. Пресмыкаясь в мире феноменов, английский натуралист копил и громоздил один на другой мелкие факты для доказательства родства таких-то и таких-то растительных видов, таких-то и таких-то животных, и лишь убежденный этой подавляющей массой фактов, высказал гипотезу о происхождении видов вообще. Г. Розанов, которому, если позволено будет так выразиться, на феномены наплевать, потому что он силен если не знанием ноуменов, то "тайным касанием" к ним, решает вопрос гораздо проще, а именно:
"Пол в растении есть только временный феномен; это "распускающийся" и "опадающий" цветок: остальное время года есть живое, но оно не имеет выявленных точек сосредоточения пола. Но вот, цветок (растение) разделяется: его венчик, лепестки, даже тычинки и пестики, вся "видная"