О г. Розанове, его великих открытиях, его маханальности и философической порнографии.-- Несколько слов о г. Мережковском и Л. Толстом
Поле российской словесности становится все более обширнее и необозримее. То и дело появляются на нем огромные, чрезвычайные силы, появляются, расцветают, приносят плоды, а вы иной раз только случайно и post factum [впоследствии (лат.)] узнаете о великом событии. Так именно случилось недавно со мной.
Совершенно случайно попался мне на глаза один из выпусков "Сочинений Сергея Шарапова", изданный еще в прошлом 1901 г. и озаглавленный "Сугробы", а в этих "Сугробах" остановила на себе мое внимание статья "Жмеринские львы и буйствующий В. В. Розанов. Поход против него протоиерея Дернова и генерала Киреева". Остроумие г. Шарапова, его сравнение г. Розанова с львами, убежавшими на станции Жмеринке из какого-то бродячего цирка -- нисколько не занимательно. Не занимательно для меня было и двойственное отношение г. Шарапова к г. Розанову. Я и раньше знал, что автор "Сугробов" признает за г. Розановым "власть над умами и сердцами", "сильную и яркую мысль" и проч. и в то же время разрешает себе подвергать его "телесному наказанию без повреждения мягких частей" и одобряет, когда другие его "отшлепывают, приподняв полу халата" (подлинные выражения г. Шарапова). Но в "Сугробах" говорится о "новой концепции христианства", представленной г. Розановым, и то, что сообщается об этой "новой концепции", меня чрезвычайно заинтересовало. Но как познакомиться с нею не через посредство г. Шарапова, а из первых рук? Г. Шарапов пишет: "Этот строй мыслей нашел свое выражение в многочисленных статьях Розанова, разбросанных в журналах и газетах самого разнообразного направления, начиная от "Нового времени", "Биржевых" и "С.- Петербургских ведомостей" и кончая "Гражданином" и самыми незаметными провинциальными изданиями. Перечитал розановские статьи и я в "Русском труде" -- каюсь". Как же, спрашивается, поймать концепцию г. Розанова? Мне указали на книгу этого писателя "В мире неясного и нерешенного", в которой, дескать, содержится если не все, о чем писал г. Шарапов в "Сугробах", то самое существенное. Следуя этому указанию, я и узнал о великих явлениях в области русской литературы, которые приняли в моих глазах уже поистине гигантские размеры, когда я познакомился с огромным томом г. Мережковского "Религия Л. Толстого и Достоевского".
Книга "В мире неясного и нерешенного" содержит в себе не только статьи самого г. Розанова, предварительно напечатанные в разных изданиях, но еще ряд "полемических материалов", ряд статей и писем разных авторов, возражающих г. Розанову или выражающих ему свое сочувствие и поддерживающих его мнения. Г. Розанов присоединяет в свою очередь к этим "полемическим материалам" свои примечания, а иногда выходит и еще
многоэтажнее, так как г. Розанов делает примечания к примечаниям г. Шарапова, в журнале которого печатались и некоторые собственные статьи г. Розанова, и некоторые из полемических материалов. Нельзя сказать, чтобы эта архитектура книги была очень красива и удобна. Кроме того, в книге и много лишнего, то есть не имеющего ни малейшего отношения к обсуждаемым в книге вопросам. Мы узнаем, например, что "младшая из трех дочерей" одного из корреспондентов г. Розанова, П. А. Кускова, по имени Марфа, "замуж выходит за одного из здешних помещиков", а сам П. А. Кусков "на Ионических островах не был, попал из Одессы в Ниццу"; что у другого корреспондента, В. К. Петерсена, "утонула молодая племянница и умер старший племянник, чудный мальчик христианского воспитания и образа мыслей", и т. п. Все эти домашние радости и горести, может быть, и очень интересны и важны сами по себе, но едва ли нужны для уразумения "новой концепции христианства". Г. Розанов и сам понимает, что эти подробности лежат "вне темы", но, говорит, такая уж у меня "знойная привязанность не к одному делу, а и к поэзии вкруг дела", "ибо ведь эти племянники и племянницы в несчастии -- они люди, и нам следует, хоть и не зная их, сказать: "со святыми упокой"". Доброе дело, конечно, только я не знаю, почему г. Розанов не приглашает нас заодно пожелать счастливого супружества младшей из трех дочерей П. А. Кускова Марфе и поскорбеть о том, что сам П. А. Кусков не попал на Ионические острова. Но как обогатилась бы русская литература, если бы все мы, писатели, обладали знойной привязанностью г. Розанова к безделью и доводили до сведения читающей публики о бракосочетаниях, смертях, болезнях, путешествиях и проч. своих добрых знакомых и их родственников!
Впрочем, благодаря знойной потребности г. Розанова мы подчас получаем сведения уже несомненно огромной важности.
У г. Розанова есть "усердный поклонник и почитатель", как он сам подписывается в письмах, протоиерей А. У-ский. Завязав с г. Розановым переписку, он пожелал, между прочим, узнать его общественное положение и, узнав, пишет: "Так вот вы где? чиновником состоите? А я полагал, что вы служите по учебному ведомству. Ну, что же? Дело доброе. Ныне чиновничий мир дал много писателей с пророческим направлением... К этой плеяде пророков принадлежите и вы. Да, ныне век пророков. Недаром В. С. Соловьев так любил употреблять это слово. Вероятно, будущий историк наших дней начнет свое сказание о них такими словами: "В то время, когда пастыри душ человеческих превратились в пастырей одних только карманов человеческих, для управления человеческими душами стал Господь воздвигать пророков".
Это уже не бракосочетание младшей из трех дочерей г. Кускова и не неудавшаяся поездка на Ионические острова. Это нечто поразительное, как по своему значению, так и по своей неожиданности--я уверен--для огромного большинства читателей. В самом деле, мы так привыкли жаловаться на всяческую современную скудость, мы даже успели надоесть друг другу хныканьем на эту тему, а оказывается, что наш век есть век пророков! Мы привыкли соединять с эпитетом "чиновнический" по малой мере
непохвальный смысл. "Чиновническое отношение к делу" значит на нашем обиходном языке отношение формальное, бездушное. Оказывается, что из этой именно среды воздвигаются пророки!.. И вот один из них, г. Розанов, тот самый г. Розанов, которого г. Шарапов отшлепывает, приподняв полу халата...
Пусть после этого повторяют, что никто в своей земле пророком не бывал! Естественно, что корреспонденты г. Розанова приносят ему "искреннюю и
глубокую признательность за многие часы истинного удовольствия и наслаждения", испытанные ими при чтении его произведений; что письма его они "хранят как драгоценность" и обращаются к нему с такими восторженными восклицаниями: "Ну, что за прелесть! Что за роскошь! Так и расцеловал бы вас за эту статью! Ведь вы открываете своего рода Америку!" Или: "Два ваших фельетона -- бессмертны и неумирающи". Ввиду знойной потребности г. Розанова, неудивительно, пожалуй, и то, что он сам же и предает гласности все эти восторги. Но достойно внимания, что "прелесть", "роскошь", новые Америки и т. п. имеются в произведениях не только самого г. Розанова, а и многих его корреспондентов и авторов "полемических материалов". Вот, например, некоторые из примечаний г. Розанова к статье г. Колышко "Брак как религия и жизнь"6: "Вот не только богатое, но богатейшее выражение, слово, которое стоит дела". -- "Разделением этим г. Колышко делает новый шаг к проблеме брака". -- "Вот прекрасная мысль, прямо сказанная!" -- "Все это место замечательно и ново по тону, как я не умел сказать". -- "Вот прелестная мысль!" -- "Могу сказать только: браво!" -- Вот гениальная мысль, необыкновенно много объясняющая в истории европейской семьи!" -- "Все это очень важно". -- "Конечно, конечно! Это необыкновенно важное замечание". -- "Все это -- святые истины". -- "Все это место и ниже строки -- глубоко". -- "Верная и поразительная картина павшей семьи". -- "Замечательно ценная мысль". Или вот еще отметки, которыми г. Розанов сопровождает одно из писем г. У-ского: "Прекрасно, глубокомысленно. И я всегда думал..."-- "Глубина из глубин". -- "Все это место удивительно. Так и я всегда думал".
Итак, читатель, перед нами богатейшая россыпь новых Америк, прекрасных, прелестных, гениальных мыслей, необыкновенно важных, увлекательных, глубокомысленных замечаний, верных и поразительных картин... И скажите по совести, -- знали ли вы о существовании этой Голконды? Я -- откровенно каюсь -- не знал. Мало того: я всегда верил, что "может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рожать", но чтобы эти Платоны и Невтоны были так близко, совсем рядом, стоит только перешагнуть "Сугробы" г. Шарапова, -- это мне и в голову не приходило. Кто же мог, в самом деле, думать, что в "Новом времени", "Гражданине", "Русском труде", в которых мы привыкли встречать что угодно, только не прекрасные и гениальные мысли, они рассыпаны целыми горстями, и даже до "глубины глубин"?! Теперь все это более или менее собрано в книге "В мире неясного и нерешенного", к которой мы с подобающим благоговением и приступим. Но прежде надо сделать маленькую оговорку. Все эти взаимные комплименты г. Розанова и его корреспондентов, которые
знойная потребность нашего автора непременно долж5 на доводить до всеобщего сведения, как будто несколько напоминают сказание о кукушке, которая хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку. Оно и похоже на то. Но надо отдать справедливость г. Розанову: он печатает и перепечатывает не одни комплименты и похвалы себе. Так, он сообщает, например, следующее "письмо-строку", полученное им на другой день после напечатания одной из его статей: "В. В. Под гнетом духа любодеяния написаны ваши последние статьи. М. С-в". И к этому письму-строке г. Шарапов приписывает такое примечание: "Верно, верно, истинная правда! Я очень досадую на себя, что решился печатать ваши статьи, почтеннейший Василий Васильевич! Каюсь, перед сдачей в набор не дочитал до конца, да ведь и почерк ваш отчаянный! Когда мне подали корректуру No 50-51 и я прочел, как сладко разглагольствуете вы о "противоестественном", я взял перо и начал вымарывать, смягчать и накладывать фиговые листья. И все-таки "духа любодейного" выкурить не мог". Далее г. Шарапов заявляет: "Мы с вами вот уже три номера подряд угощаем читателя порнографией, хотя бы и философической". В свою очередь и П. А. Кусков (тот самый, которые не попал на Ионические острова и младшая из трех дочерей которого выходит за здешнего помещика) по поводу "письма-строки" спрашивает г. Розанова: "Кто это вам так ясно, кратко и метко высказал впечатление, произведенное на него вашими статьями о поле? Грешный человек, я подумал то же самое: под гнетом духа любодеяния"!..
Неожиданность за неожиданностью...
Чтобы добраться до сердцевины книги г. Розанова, надо преодолеть не только многоэтажное построение из статей самого автора, возражений на них и сочувственных статей и писем, примечаний к ним и примечаний к примечаниям; не только пеструю чащу сообщений "вне темы" о судьбе детей, племянников и племянниц корреспондентов автора; о разных эпизодах из его собственной жизни и жизни его родственников (например, сообщение о том, как покраснела его трехлетняя дочь, когда врач, "среди другого осмотра, раскрыл и стал осматривать ее genitalia"); наконец, не только ряд неожиданностей от глубины глубин до порнографии. Есть и еще трудно преодолимые препятствия. Они заключаются как в самом ходе мысли г. Розанова, так и в способе его изложения.
Одна из статей г. Розанова ("Брак и христианство") оканчивается пожеланием читателю "крепкой и осторожной мысли". В одном из примечаний к полемической статье г. Н. Аксакова "О браке и девстве" г. Розанов пишет: "Все это довольно толково и умно, и мы радуемся, что пристальностью (курсив, как и везде выше, принадлежит г. Розанову) рассмотрения одной темы привели даже антагонистов автора к необходимости рассуждать, наконец, точно и внимательно". В действительности, г. Розанов не обладает ни той "пристальностью рассмотрения", которую находит в себе, ни той "крепкою и осторожною мыслью", которой он желает своему читателю, ни той "точностью и внимательностью рассуждения", которую он будто бы внушил "даже" (!) своим антагонистам. В области вопросов, занимающих г.
Розанова, едва ли найдется другой писатель, столь же невнимательный к фактам действительности и логике выводов, столь же неточный в своей мысли и ее словесном выражении. С разбегу и без оглядки -- это могло бы быть девизом г. Розанова и как мыслителя, и как писателя.
Как-то, в одной из прежних своих статей, г. Розанов построил некоторое теоретическое здание на том факте, что Руже де Лиль написал во всю свою жизнь только одну "Марсельезу". И совсем бы все хорошо вышло, если бы Руже де Лиль действительно только раз в жизни был композитором и ничего, кроме "Марсельезы", не сочинил, но он написал много и очень разнообразных музыкальных произведений. Г. Розанов мог о них не знать; но, казалось бы, та "пристальность рассмотрения", которою он хвалится, та "точность и внимательность рассуждения", которую он внушает другим, обязывает предварительно ознакомиться с тем, о чем собираешься говорить... В другой раз, рассуждая о свойстах ума и характера наследственного духовенства, прошедшего семинарскую школу, г. Розанов иллюстрировал свои положения, между прочим, примерами Ришелье, Мазарини и Шелгунова... С разбегу он не заметил, что это иллюстрации совершенно неподходящие, так как все три названные лица-- чистокровные дворяне и в семинарии не бывали. Такими подвигами пристальности, точности, внимательности, осторожности переполнена и книга "В мире неясного и нерешенного". Исчерпать в этом отношении книгу до дна -- нет ни возможности, ни, конечно, надобности. Но на двух-трех образцах мы остановимся с некоторою "пристальностью".
По соображениям, которые мы, может быть, поймем ниже (а может быть, так и не поймем), г. Розанов считает нужным остановить внимание читателя на "загадке", которой "никто не разобрал", а именно: "что такое лицо в нас?" Разгадка такова: лицо есть "точка, где тело начинает "говорить", к которой и сами мы говорим, "обращаемся"; точка, где прерывается немота, откуда прорывается мысль; где начинается особливость и кончается безразличие". Дав это определение, г. Розанов замечает, что и другие части человеческого тела, в несравненно меньшей степени, но обладают известной выразительностью. Таковы локоть и плечо, но в особенности кисть руки и ступня ноги.
"В кисти руки, -- говорит г. Розанов, -- есть явно затылочная, покрытая легким пушком часть, и личная, лицо, ладонь, голая. Будем внимательны к наблюдениям и не глухи к мелочам человеческих инстинктов: приветствуя, мы касаемся рукою руки и не дотрагиваемся (?), но прикладываем ладонь к ладони, которые сжимают одна другую. Образовалась фразировка рукопожатий, без придумывания, само собой: руки ласкаются. Холодно, при почтительности, целуя руку, мы ее целуем в глухую затылочную часть (верхнюю, с пушком); но поразительно, что в неге и страсти мы повертываем ее, довольно неудобно для нее, и целуем в лицо, в ладонь, где сплетаются таинственные линии, задатки черт лица. В минуту особо горячей молитвы мы почему-то "воздеваем руки"; руки кого-то ищут, тянутся к кому-то; и станем следить, до чего это любопытно: мы обе кисти руки повертываем ладонями к