Материал: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с

 (1915)

К

ак бы тонко и любовно ни анализировали и ни

разъясняли рассказ, музыкальную пьесу, картину,

всегда найдется ум, оставшийся безучастным, и спина,

по которой не пробежит холодок.

 тайну

всех вещей», — печально говорит себе и Корделии ко-

роль Лир

1

, и таково же мое предложение всем, кто

всерьез принимает искусство. У бедняка отняли пальто

(«Шинель» Гоголя), другой бедняга превратился в жука

(«Превращение» Кафки) — ну и что? Рационального

ответа на «ну и что?» нет. Можно отвлечься от сюжета и

выяснять, как подогнаны одна к другой его детали, как

соотносятся части его структуры, но в вас должна быть

какая-то клетка, какой-то ген, зародыш, способный за-

вибрировать в ответ на ощущения, которых вы не можете

ни определить, ни игнорировать. Красота плюс жалость —

вот самое близкое к определению искусства, что мы

можем предложить. Где есть красота, там есть и жалость

по той простой причине, что красота должна умереть:

красота всегда умирает, форма умирает с содержанием,

мир умирает с индивидом. Если «Превращение» Кафки

представляется кому-то чем-то большим, нежели энтомо-

логической фантазией, я поздравляю его с тем, что он

вступил в ряды хороших и отличных читателей.

Я хочу поговорить о фантазии и реальности и об их

взаимоотношении. Если мы примем рассказ «Странная

история доктора Джекила и мистера Хайда» за аллего-

Шекспир «Король Лир» Акт V, сцена 3 — Перевод В Голышева

326 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

рию — о борьбе Добра и Зла в человеке, — то аллегория

эта ребяческая и безвкусная. Для ума, усмотревшего

здесь аллегорию, ее театр теней постулирует физические

события, которые здравый смысл считает невозможны-

ми; на самом же деле в обстановке рассказа, если

подойти к ней с позиций здравого смысла, на первый

взгляд ничто не противоречит обычному человеческому

опыту. Я, однако, утверждаю, что при более присталь-

ном взгляде обстановка в рассказе противоречит обыч-

ному человеческому опыту, и Аттерсон, и остальные

люди рядом с Джекилом в каком-то смысле не менее

фантастичны, чем мистер Хайд. Если мы не увидим их

в фантастическом свете, очарование исчезнет. А если

уйдет чародей и останутся только рассказчик и учитель,

мы очутимся в неинтересной компании.

История о Джекиле и Хайде выстроена красиво, но

это старая история. Мораль ее нелепа, поскольку ни

добро, ни зло практически не изображены — в них

предлагается поверить, и борьба идет между двумя пус-

тыми контурами. Очарование заключено в искусстве

стивенсоновской вышивки; но хочу заметить, что, по-

скольку искусство и мысль, манера и материал нераз-

делимы, нечто подобное, наверное, присутствует и в

структуре рассказа. Будем, однако, осторожны. Я все-

таки думаю, что в художественном воплощении этой

истории, — если рассматривать форму и содержание по

отдельности, — есть изъян, несвойственный «Шинели»

Гоголя и «Превращению» Кафки. Фантастичность ок-

ружения — Аттерсон, Энфилд, Пул, Лэньон и их Лон-

дон не того же свойства, что фантастичность хайдизации

доктора Джекила. Есть трещина в картине, отсутствие

единства.

«Шинель», «Доктор Джекил и мистер Хайд» и «Пре-

вращение» — все три произведения принято называть

фантазиями. На мой взгляд, всякое выдающееся произ-

ведение искусства — фантазия, поскольку отражает не-

повторимый мир неповторимого индивида. Но, называя

эти истории фантазиями, люди просто имеют в виду,

что содержание историй расходится с тем, что принято

называть реальностью. Попробуем же понять, что такое

реальность, дабы выяснить, каким образом и до какой

степени так называемые фантазии расходятся с так

ФРАНЦ КАФКА 327

называемой реальностью. Представим себе, что по од-

ной и той же местности идут три разных человека.

Один — горожанин, наслаждающийся заслуженным от-

пуском. Другой — специалист-ботаник. Третий — мест-

ный фермер. Первый, горожанин, — что называется

реалист, человек прозаический, приверженец здравого

смысла: в деревьях он видит

 деревья,

 а карта сообщила

ему, что эта красивая новая дорога ведет в Ньютон, где

можно отлично поесть в погребке, рекомендованном

ему сослуживцем. Ботаник смотрит вокруг и восприни-

мает ландшафт в точных категориях жизни растений, в

конкретных видовых терминах, характеризующих те или

иные травы и деревья, цветы и папоротники; мир флег-

матичного туриста (не умеющего отличить дуб от вяза)

представляется ему фантастическим, смутным, призрач-

ным, подобным сновидению. И наконец, мир местного

фермера отличается от остальных двух тем, что он

окрашен сильными эмоциями и личным отношением,

поскольку фермер родился здесь, вырос и знает каждую

тропку: в теплой связи с его будничным трудом, с его

детством — тысяча мелочей и сочетаний, о которых те

двое — праздный турист и систематик-ботаник — даже

не подозревают. Нашему фермеру неведомо, как соот-

носится окружающая растительность с ботанической

концепцией мира — ботанику же невдомек, что значат

для фермера этот хлев, или это старое поле, или тот

старый дом под тополями, погруженные, так сказать, в

раствор личных воспоминаний, накопленных за целую

Таким образом, перед нами три разных мира — у

этих обыкновенных людей разные

 реальности;

 и ко-

нечно, мы можем пригласить сюда еще много кого:

слепца с собакой, охотника с собакой, собаку с хозяи-

ном, художника, блуждающего в поисках красивого

заката, барышню, у которой кончился бензин... В каж-

дом случае этот мир будет в корне отличаться от осталь-

ных, ибо даже самые объективные слова: «дерево»,

«дорога», «цветок», «небо», «хлев», «палец», «дождь» —

вызывают у них совершенно разные ассоциации. И эта

субъективная жизнь настолько интенсивна, что так на-

зываемое объективное существование превращается в

пустую лопнувшую скорлупу. Единственный способ

328 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

вернуться к объективной реальности таков: взять эти

отдельные индивидуальные миры, хорошенько их пере-

мешать, зачерпнуть этой смеси и сказать: вот она,

«объективная реальность». Можно почувствовать в ней

привкус безумия, если поблизости прогуливался сума-

сшедший, или совершенно изумительного вздора, если

кто-то смотрел на живописный луг и воображал на нем

миленькую пуговичную фабрику или завод для произ-

водства бомб; но в целом эти безумные частицы затеря-

ются в составе объективной реальности, который мы

рассматриваем в пробирке на свет. Кроме того, эта

«объективная реальность» будет содержать нечто, выхо-

дящее за рамки оптических иллюзий или лабораторных

опытов. Она будет содержать элементы поэзии, высоких

чувств, энергии и дерзновения (тут ко двору придется и

пуговичный король), жалости, гордости, страсти и —

мечту о сочном бифштексе в рекомендованном ресто-

ранчике.

Так что, когда мы говорим «реальность», мы имеем

в виду все это в совокупности — в одной ложке —

усредненную пробу смеси из миллиона индивидуальных

реальностей. Именно в этом смысле (человеческой ре-

альности) я употребляю термин «реальность», рассмат-

ривая ее на фоне конкретных фантазий, таких, как миры

«Шинели», «Доктора

 и мистера Хайда» или

«Превращения».

В «Шинели» и в «Превращении» герой, наделенный

определенной чувствительностью, окружен гротескны-

ми бессердечными персонажами, смешными или жут-

кими фигурами, ослами, покрасившимися под зебру,

гибридами кроликов с крысами. В «Шинели» челове-

ческое содержание героя — иного рода, нежели у Гре-

гора в «Превращении», но взывающая к состраданию

человечность присуща обоим. В «Докторе Джекиле и

мистере Хайде» ее нет, жилка на горле рассказа не

бьется, не слышно этой интонации скворца: «Не могу

выйти, не могу выйти», берущей за душу в стерновской

фантазии «Сентиментальное путешествие».

Да, Стивенсон посвящает немало страниц горькой

участи Джекила, и все-таки в целом это лишь перво-

классный кукольный театр. Тем и прекрасны кафкиан-

ский и гоголевский частные кошмары, что у героя и

ФРАНЦ КАФКА 329

окружающих нелюдей мир общий, но герой пытается

выбраться из

 сбросить маску, подняться над этим

миром. В рассказе же Стивенсона нет ни этого единст-

ва, ни этого контраста. Аттерсоны, Пулы, Энфилды

преподносятся как обыкновенные, рядовые люди; на

самом деле эти персонажи извлечены из Диккенса и

представляют собой фантомы, не вполне укорененные

в стивенсоновской художественной реальности, так же

как стивенсоновский туман явно выполз из мастерской

Диккенса, дабы окутать вполне обыкновенный Лондон.

В сущности, я хочу сказать, что волшебное снадобье

Джекила более реально, чем жизнь Аттерсона. Фан-

тастическая тема Джекила-Хайда

 по

 замыслу должна

была контрастировать с обыкновенным Лондоном, а на

самом деле контрастируют готическая средневековая

тема с диккенсовской. И расхождение это иного поряд-

ка, чем расхождение между абсурдным миром и трога-

тельно абсурдным Башмачкиным или между абсурдным

миром и трагически абсурдным Грегором.

Тема Джекила-Хайда не образует единства с ее ок-

ружением, ибо фантастичность ее иного рода, чем фан-

тастичность окружения. В Джекиле, по существу, нет

ничего особенно трогательного или трагического. Мы

восхищаемся великолепным жонглированием, отточен-

ностью трюков, но эмоционально художество не пуль-

сирует, и доброму читателю глубоко безразлично, кто

возьмет верх — Хайд или Джекил. Однажды, когда трез-

вомыслящий, но несколько поверхностный француз-

ский философ попросил глубокомысленного, но темного

немецкого философа Гегеля изложить свою мысль сжа-

то, Гегель отрезал: «Такие предметы нельзя изложить ни

сжато, ни по-французски». Не углубляясь в вопрос, прав

был Гегель или нет, попробуем все же определить в двух

словах разницу между историей в кафкианско-гоголев-

ском роде и историей стивенсоновской.

У Гоголя и Кафки абсурдный герой обитает в абсурд-

ном мире, но трогательно и трагически бьется, пытаясь

выбраться из него в мир человеческих существ — и

 в отчаянии. У Стивенсона ирреальность героя

иного характера, нежели ирреальность окружающего

мира. Это готический персонаж в диккенсовском окру-

жени: он тоже бьется, а затем умирает, но к нему мы