Кризисные состояния в культуре: проблема типологизации
Извеков Аркадий Игоревич, к. филос. н., доцент
Институт специальной педагогики и психологии
В статье рассматривается проблема кризисных этапов в становлении культуры. В этом контексте изучаются общие и особенные признаки кризисных состояний, анализируются их вероятные типологические варианты. Приводится дифференциация кризисов как этапов трансформаций в культуре, а также их различение по масштабам. Отдельное место уделяется кризису европейской культуры конца XIX - начала XX века, недооцененным моментом которого является факт обретения современной личностью состояния духовной свободы.
Ключевые слова и фразы: культура; кризис культуры; типология кризисных состояний в культуре; кризисное сознание; духовная свобода.
CRISIS STATES IN CULTURE: PROBLEM OF TYPOLOGIZATION
Izvekov Arkadii Igorevich, Ph. D. in Philosophy, Associate Professor
Institute of Special Pedagogy and Psychology named after R. Wallenberg in St. Petersburg
The article examines the problem of crisis stages in the formation of culture. In this context the paper investigates the common and special features of crisis states, analyzes their probable typological variants. The author differentiates crises as stages of transformation in culture also distinguishing them according to their scales. Special attention is paid to the crisis of the European culture of the end of the XIX - the beginning of the XX century, the underestimated element of which is a fact of acquiring a state of spiritual freedom by a modern personality.
Key words and phrases: culture; crisis of culture; typology of crisis states in culture; crisis consciousness; spiritual freedom.
Теоретическая постановка темы кризисного развития культуры впервые была осуществлена на рубеже XIX-XX веков. Именно тогда слово «кризис» появилось во все более увеличивающемся со временем спектре исследований. Наряду с ним использовались другие определения, звучавшие еще более угрожающе: «закат», «смерть», «катастрофа». В то время много было тех, кто посчитал, что человек вовсе не стал счастливее от успехов антипода культуры - цивилизации. Подобные мысли нашли свое отражение в философских, социологических, исторических работах, литературе и искусстве, в воспоминаниях ученых, политических и общественных деятелей. Этот пласт саморефлексии европейской культуры поистине огромен и во всей своей совокупности бескомпромиссно свидетельствует о наличии признаков осознания кризиса.
Широко известно, что слово «кризис» (krisis) встречается со времен Древней Греции, и в буквальном переводе означает «суд», «решение», «поворотный пункт». Но греки, мысля космоцентрически и циклически воспринимая время, не думали о переходных событиях собственной истории как о таких «поворотных пунктах», в ходе которых происходит отмирание старого и нарождение принципиально нового. Невозможно даже представить, что не только распад Крито-Микенской культуры, но и упадок полисной системы накануне завоеваний Александра Македонского, и закат эллинизма могли бы быть проинтерпретированы как кризисы в более или менее современном смысле этого слова. Не было подобного и в Древнем Риме, включая самые разрушительные события в его истории.
Средневековая мистически-эсхатологическая концепция истории породила идею вселенского катастрофизма как неизбежной фазы на пути к спасению. Но подобный взгляд тоже невозможно расценить как попытку осмыслить события с позиций кризисности исторического пути. Действительно, можно ли ожидаемый апокалипсис выставить как грядущий кризис? Преодоление теологической картины мира в Возрождении хотя и обернулось кризисом самого Ренессанса, но опять же как таковой его современниками не воспринимался. И в дальнейшем ни крах надежд Просвещения, ни возникновение философии иррационализма А. Шопенгауэра, как кризисные явления в культуре, не трактовались. Только значительно позже оказалось возможным расценить социокультурные переходы от Античности к Средним векам, становление в культуре Возрождения доминант Нового времени и, собственно, саму ломку нововременной культуры, начавшуюся в XIX веке, как кризисные этапы.
Возможность задуматься о переменах в культуре как о кризисах появилась еще и потому, что только к тому моменту устоялись первые формализованные определения культуры, «платформой» для этого стала классическая модель культуры. Культура в качестве сферы человеческого духа, выразившейся в различных формах языка, искусства, морали, религии, права была воспринята как большая и значительно меняющаяся во времени «система». В «Философии истории» Гегеля [9] диалектические переходы от одного ее состояния к другому хотя и не связывались с понятием кризиса, но до этого было уже недалеко. Приближению момента в немалой степени способствовала марксистская редакция гегельянства.
Последние годы уходящего XIX столетия и практически вся первая половина XX-го изобилует литературой, в которой прямо или косвенно говорится уже не только о детерминации культуры, но и ее кризисных состояниях. Вместе с тем, практически весь пласт философской, социологической, культурологической, антропологической, художественной мысли, возникший в то время, почти не содержит в себе ничего, что указывало бы на понятийное определение кризиса культуры. В подавляющем большинстве случаев мы имеем дело с указанием симптоматики, форм протекания, вероятных причин, сущности и последствий конкретного кризиса тех лет. То есть речь шла о его онтологических характеристиках. Но нигде не встречается формальнологической постановки проблемы, включавшей в себя высказывание типа «любой кризис культуры - это…».
Существенное исключение следует сделать для работ Н. Данилевского [10], О. Шпенглера [44] и А. Тойнби [36]. При всех отличиях их исследований, для них остается общей идея неизбежного завершения цикла существования любой культуры. Кризис, в данном случае, ни что иное как специфическая форма катастрофы; фаза, в которой осуществляются события «умирающих» культур. Формы «смерти» были обусловлены конкретными историческими условиями, но суть оставалась одной и той же. В таком случае сама тема кризиса обретает универсально-историческое значение, в котором содержание культур играет второстепенную роль.
Тем не менее, если рассматривать возможность исключительно формальной постановки вопроса о кризисах культуры вообще, то с необходимостью должно признать, что таковая реализуема только при соблюдении изначального условия - ответа на вопрос что есть любая культура. Маловероятно, чтобы современное состояние гуманитарного знания позволило это сделать. Однако нечто подобное было предпринято П. Сорокиным. Он сформулировал идею кризиса как некую однотипную, встречающуюся время от времени социокультурную ситуацию. Возникновение подобных ситуаций происходит всякий раз, когда меняется системоопределяющий принцип функционирования культуры, в качестве которого он рассматривал способ обнаружения истины. Таковых он насчитал три: «истина веры», «истина чувств» и «истина разума» [33, c. 464]. Переход от поздней античности к средним векам, от них к Ренессансу и последующие коллизии Нового времени, подведшие к кризису западной культуры в XX веке, он рассматривает с точки зрения смен этих трех способов познания. А так как способов познания только три, то и образующиеся на их основе культурные «суперсистемы» могут быть только трех видов. Следовательно, по П. Сорокину, в смене социокультурных систем не происходит ничего принципиально нового. Вряд ли с этим можно полностью согласиться хотя бы потому, что в ходе развития культуры значительно меняется ее содержание. И даже идентичные по структуре процессы смен «суперсистем» всякий раз должны иметь свою уникальную специфику.
Очевидно, что отвечая на вопрос «Что такое кризис культуры?» мы неизбежно будем говорить о некоем конкретном историческом событии или череде событий, на момент происхождения которых можно тем или иным способом установить, как определялась культура в то время. Подобные варианты выявления типологии кризисов прослеживаются в очень небольшом количестве работ. К тем, кто одними из первых сформулировали данную проблему, можно отнести М. Бубера и М. Хайдеггера.
М. Бубер рассматривает последовательность кризисов как череду исторических событий, всякий раз не имеющих буквальных аналогов. Четыре фигуры - Августин, Паскаль, Кьеркегор и Ницше - для М. Бубера символизируют собой периоды культурно-исторических коллизий, в которых свершились переходы от античности к средневековью, преодоление средневекового теоцентризма в культуре Возрождения и складывание культуры Нового времени, кризис идей Просвещения и, наконец, кризис рубежа XIX - XX столетия [7]. Четыре мыслителя символизируют вехи «разомкнутого», устремленного в неопределенную перспективу процесса, характеризуемого как вектор никогда невоспроизводимых событий, постоянным элементом в котором является только смена периодов «обустроенности» и «необустроенности» (бездомности). «Вектор» М. Бубера «направлен» примерно так же, как и линия, выстроенная М. Хайдеггером [41]. В качестве символичных фигур М. Хайдеггер выбрал Декарта, Канта и Ницше. Следовательно, мысль М. Хайдеггера концентрируется на движении нововременной европейской культуры к собственному кризису и его непосредственном анализе, а не на череде кризисов, происходящих из более ранних периодов. По его мнению, кризис нововременной европейской метафизики, симптоматичный сам по себе, стал одним из отражений финала целого этапа в развитии культуры, что дало ему повод к выводу о завершении целой эпохи - Нового времени.
Обе «схемы» М. Бубера и М. Хайдеггера наводят на одну мысль: кризис - это не простое повторение перехода от одних форм культуры к другим. Каждый такой переход несет в себе нечто, что особым образом предопределяет неповторимость каждого последующего. В каждом кризисе потенциально содержится все то, что, возможно, в нем самом не будет раскрыто, но проявится в последующих. Ближе к нашим дням стало общепринятым, что существуют как минимум два типа кризисов культур: не приводящих и приводящих к смене типа культуры (см., например, [31]). К последним относятся кризисы в форме «культурной стагнации», из которой возможно два выхода. Либо происходит новый синтез, как это было, например, в отмирании античности и становлении средневековья, либо в форме «ассимиляции» или «подавления», как, к примеру, М. Мамардашвили [20] рассматривал европейско-американское вторжение в индейскую культуру. Частным примером такого понимания кризиса служит представление о нем как о ситуации, в которой гибель исторической системы неизбежна [8].
Спектр вариантов трактовки кризиса как «культурной стагнации» чрезвычайно расширился в условиях процесса глобализации. В связи с этим часто полагается, что в XX веке человечество вне всяких сомнений имеет дело с никогда ранее не встречавшимися событиями. Возник комплексный вопрос о соотношении локальных (внутренних) и универсальных (внешних) процессов в культуре. Анализу данной проблемы посвящено множество работ двух последних десятилетий. В частности, В. Миронов резюмирует, что ядро локальных культур оставалось на протяжении столетий неизменным и основные его характеристики передавались от поколения к поколению. Подобная «консервативность» определяла содержание культуры и ее уникальное лицо. «Современное состояние общества, ? пишет В. Миронов, ? меняет данное положение дел, уничтожая локальный характер культур. Новейшие средства коммуникации резко расширяют возможности общения между культурами, одновременно сужая область этого общения, его глубинные, качественные характеристики» [25, c. 39]. Поэтому одной из отличительных черт современного кризиса в условиях глобализации является наблюдающийся признак гибели локальных культур.
Подобная точка зрения часто дополняется суждением, согласно которому в кризисе рубежа XIX-XX веков произошло глобальное изменение соотношения способов средств обеспечения существования (цивилизации) и нравственных целей человека (культуры). В фундаментальных исследованиях Н. Бердяева [4], К. Ясперса [50] тема превалирования цивилизации над культурой звучит как симптоматика кризиса, и позже другими авторами вносится в типологические признаки при его оценке. В 1990-х годах стало разве что не популярным заключение, подобное тому, что дает С. Дудник: «Произошел раскол фундаментального значения изначально единого человеческого бытия на культурные и цивилизованные потоки с усиливающейся во времени их дивергенцией» [13, c. 131]. Более того, Ю. Солонин отмечает: «Большинство согласно, что современный кризис определяется не переходом от одного типа культуры, исчерпавшей свойственный ей потенциал, к другому типу, а принципиальным вырождением культурной перспективы» [32, с. 131].
Со второй четверти XX века количество работ, посвященных кризису, значительно увеличивается. Вместе с тем, темы кризиса человека массовой культуры (Х. Ортега-и-Гассет [26]), кризиса технократизма (Л. Мамфорд [21], Э. Фромм [38]), либерализма (К. Поппер [28]), духовного «измерения» человека (Г. Маркузе [23]) и тому подобное еще звучали в аспекте кризиса культуры рубежа XIX-XX веков. Однако с конца 1960-х годов тема кризиса личности (Э. Эриксон [48]), начинает рассматриваться независимо от событий, непосредственно инициировавших рефлексию в категориях кризиса.
Так называемая постмодернистская мысль хотя и была во многих случаях ретроспективной, но «проскальзывала» сквозь события кризиса, задерживаясь, в крайнем случае, на философии Ф. Ницше. Таковы постмодернистские темы «смерти субъекта» (Ж. Деррида [12] и Ж. Делез [11]), секуляризации (П. Бергер [3]), росте внимания к вопросам повседневности (Р. Уильямс [51]), углубляющейся дифференциации во всех сферах общественной жизни (Н. Луман [18]) неопределенности и риске (У. Бек [1]), плюралистичности выбора, товарного фетишизма и семиотической редукции символического (Ж. Бодрийар [6]), утраты смысла (постмодернизм в целом). Личность объявили индивидуальностью, продуцирующей коммуникации (Ю. Хабермас [40]), оказавшейся в плену эстетизма и тиражирования (У. Эко [47], В. Беньямин [2]), и собственной сексуальности (М. Фуко [39]).
Несмотря на крайнюю специфичность отдельных исследований, указанный спектр тем имеет, по крайней мере, один общий знаменатель. Практически все из них прямо или косвенно указывают на «культурное заболевание» субъекта постмодерна, выражающееся в возникновении феномена кризисного сознания. Вместе с тем, его наличие - одно из «общих мест» любого кризиса, оно является общей типологической характеристикой всех кризисных состояний в культуре. В качестве объекта исследования кризисное сознание уже было сформулировано в известных аналитических работах. Например, его признаки изучались Ж. Легофом [17] и Й. Хейзинга [42] применительно к позднему средневековью. В работах А. Швейцера [43] и К. Манхейма [22] это понятие получает дополнительное обоснование.
Данные исследования взаимосвязывают кризис культуры как тяжелое переходное состояние от одной формы культуры к другой с наличием кризисного сознания, которое обнаруживает себя в свидетельствах современников переходных событий. Относительно устоявшимся можно считать и такое родственное понятие, как менталитет кризиса, связанное с понятием аномии. Менталитет, как полагали представители «школы анналов», в обычных условиях способствует поддержанию в социуме преемственности его существования, дает возможность осознавать свое социальное окружение и себя в нем (Л. Леви-Брюль [16], Л. Февр [37], М. Блок [5]). Социальные кризисы характеризуются разрушающим воздействием на ментальность, в результате которого исчезает ее сплачивающе-унифицирующая роль, что в итоге чревато разрушением самой социальной общности. Не поддающийся сиюминутному осмыслению поток новейших ценностно-смысловых открытий провоцирует состояние социальной аномии (Э. Дюркгейм [14], Р. Мертон [24]). Поэтому переходные исторические ситуации являются наиболее сложными с точки зрения возможностей адаптации человека и общества к меняющимся требованиям времени. В качестве главных особенностей кризисной ментальности указывают непрерывную изменчивость и мозаичность мировосприятия. В таких условиях возникает ощущение неустойчивости, негарантированности выживания и катастрофизма.