Материал: Коллектив авторов - История всемирной литературы Т.7 - 1991

иллюзиями (например, верой в гуманного монарха), преувеличивая силу Слова, Искусства (в его Ваутере можно угадать черты и Вильгельма Мейстера, и Фауста), Мультатули чувствовал и другое: «Жакерии стоят у порога...» Мультатули находил пути к революционным рабочим, они считали его «своим» писателем, так же как признавали его огромное влияние на свое творчество писатели-социалисты Г. Гортер, Г. Хейерманс, Х. Роланд-Холст. Философствующий купец Дроогстоппель и болтун-пастор Вавелаар из «Макса Хавелаара», хозяин торговой фирмы Копперлит и учитель Пенневип из романа о Ваутере Питерсе, интриган-советник Ван Хейсде и придворный нигилист Спиридио из «Школы князей» остались в хрестоматийном паноптикуме нидерландской литературы.

«Разрушитель, освободитель, обновитель» (А. Коэн) Мультатули перевернул всю устоявшуюся до него иерархию жанров в отечественной литературе. Созданная им «фрагментарная» форма изложения, сплав в рамках одного произведения различных жанров и родов литературы, сюжетных планов и стилевых манер — не только гибкий инструмент самовыражения его оригинальной творческой личности. Эта подвижная форма позволяла ему чутко откликаться на «опыты быстротекущей жизни» и захватывать своей реакцией читателя. Художник и трибун были в нем неразрывно связаны друг с другом.

Творчество Мультатули стало мощным истоком нового направления — критического реализма в нидерландской литературе, хотя романтическое начало также играет в нем важную роль.

Одним из немногих единомышленников и друзей Мультатули был Конрад БюскенХюет (1826—1886). Близкий сподвижник Потгитера по совместной работе в редакции «Вожатого», Бюскен-Хюет был вынужден уйти оттуда за публикацию статей, компрометирующих двор и правительство. Еще раньше вольнодумство побудило БюскенХюета распрощаться с саном пастора. Вынужденный на время (1868—1875) уехать в Индонезию как редактор газеты, он раздражал колониальную администрацию новыми разоблачениями (вслед за Э. Д. Деккером-Мультатули) пресловутой «системы принудительных культур», а также ханжества либеральной «демократии» («Молитва у избирательной урны», 1875) и других пороков буржуазного строя.

Бюскен-Хюет был не только выдающимся публицистом, но и блестящим критиком, его острого пера боялись все посредственные литераторы. Помимо отечественной, он внимательно следил за литературой Англии, Франции, Германии — собранные в многотомные «Литературные фантазии и критики», его статьи и рецензии дают панораму литературной жизни

408

Западной Европы за четверть века (1860—1885).

По своему творческому складу Бюскен-Хюет был близок Сент-Бѐву. Вслед за ним Бюскен-Хюет утвердил в нидерландской литературной критике биографический метод. Критическое наследие Бюскен-Хюета — еще один яркий пример идейно-художественной преемственности, связующей критический реализм с романтизмом.

«Последний из могикан» (как он себя называл) нидерландского романтизма Карел Фосмар (1826—1888), горячий сторонник и пропагандист творчества Мультатули, подводит теоретический итог «самосознанию» романтизма, которое переходит уже в «самоотрицание» и «снижается» в концепции абстрактного «эстетического» гуманизма. Характерным для этого писателя являлось возведение прекрасного в абсолют, а искусства в культ, стремление к эстетическому жизнестроительству, неприятие «плоского реализма» (т. е. натурализма).

Фосмар (в сборнике эссе, художественной прозы, стихов «Птицы с разным опереньем», 1872; романе «Посвящение», 1880) исходит из возможности достичь «золотого века» через созидание прекрасного искусства и человека. Так рождается нидерландский вариант «чистого искусства» в поэзии восьмидесятников.

В 80-е годы роль магнитного полюса в нидерландской литературе играет журнал «Новый Вожатый», основанный в 1885 г. как орган литературного движения так называемых восьмидесятников. Хотя и ненадолго, он объединил под одной крышей самых одаренных молодых поэтов и прозаиков, которых сближала ненависть к филистерству и меркантильности в философии, морали, искусстве, с одной стороны, и тревога из-за нарастающего гнета «железной пяты» капитала — с другой. Но пути и программы у восьмидесятников не были едиными.

Самой влиятельной была поэтическая группа, усилиями которой и был создан журнал, уже своим названием объявивший и о полемике с солидным, либеральным тогдашним «Вожатым», и о верности прежнему «Вожатому» — романтическому знамени плеяды Потгитера. Неоромантическая ориентация, которую задавал Виллем Клоос (1859—1938), требовала от поэта в первую очередь «самого индивидуальнейшего выражения самой индивидуальнейшей эмоции», отточенной версификации, чистоты и ясности поэтического образа. В то же время проповедовалось «чистое искусство». Клоос культивировал жанр сонета («Книга ребенка и Бога», 1888; «Стихи», 1894; «Новые стихи», 1895, и последующие сборники) по примеру рано умершего талантливого Жака Перка (1859—1881), чьи стихи, обработанные Клоосом и посмертно им же изданные (1882), стали как бы поэтическим запевом движения восьмидесятников.

Наряду с культом самодовлеющей поэтической формы, для восьмидесятников было характерно преклонение перед авторитетом Шелли и Китса.

Страстным пропагандистом французского натурализма и в то же время крайне субъективным импрессионистом в своих суждениях был критик Лодевейк Ван Дейссел (1864—1952). Как дань своему увлечению он пишет даже два романа («История одной любви», 1887, и «Маленькая республика», 1889). Впрочем, через несколько лет он уже констатирует «Смерть натурализма» (1891) и переносит свой пафос критика «От Золя к Метерлинку» (1895). Именно литературно-критические работы (одна из лучших — «Мультатули», 1891) составляют ядро творческого наследия Дейссела.

Под эгидой «Нового Вожатого» дебютировали также публицист социал-демократ Франк Ван дер Гус, симпатизирующий идеям социализма прозаик и поэт Фредерик ван Эден и целый ряд других литераторов. К середине 90-х годов неоромантический пафос и культ «чистого искусства» поэтов-восьмидесятников, которыми жил «Новый Вожатый», исчерпали себя. Выходящий после 1894 г. новый «Новый Вожатый» уже не имеет с прежним ничего общего, кроме заглавия.

409

ЛИТЕРАТУРА 50—60-х ГОДОВ

50—60-е годы XIX в. были эпохой формирования бельгийской литературы, получившей международное признание с выходом в свет «Легенды об Уленшпигеле» (1867) Шарля де Костера. Не оцененная в момент появления в самой Бельгии, «Легенда об Уленшпигеле» была замечена последующими поколениями бельгийских писателей и деятелей культуры, ее стали называть «национальной Библией». Такое определение указывает место произведения де Костера у истоков бельгийской культуры. При том, что самобытные традиции издавна существовали на территории нынешней Бельгии (о чем ярко свидетельствует, например, фламандское изобразительное искусство XV—XVII вв.), рождение общебельгийской культуры действительно происходит в XIX в. и связано с образованием Бельгии как самостоятельного государства в результате революции 1830 г., освободившей страну от голландского господства. Основное население Бельгии составляют фламандцы, язык которых очень близок нидерландскому, и валлоны,

говорящие на диалектах французского языка. Судьбы двух народов тесно сплетены на протяжении веков.

Литература Бельгии развивается на двух языках — французском и нидерландском. При этом преимущественное развитие находит литература на французском — государственном — языке. Литература на нидерландском языке, который получил статус государственного только лишь в XX в., отразила специфику борьбы за языковое равноправие фламандцев. Идеями фламандского движения проникнуто творчество крупнейшего прозаика этого периода Хендрика Консьянса (1812—1883). В своих исторических романах «В год чудес» (1837) и «Фламандский лев» (1838) он героизирует прошлое фламандцев, видя в этом средство возрождения фламандской культуры.

Идею бельгийского единства воплотила в XIX в. литература на французском языке, создававшаяся писателями как валлонского, так и фламандского происхождения.

Вплоть до 70-х годов в бельгийской литературе господствуют романтические тенденции, в немалой степени связанные с подъемом национального самосознания после провозглашения независимости. Первый видный бельгийский поэт-романтик Андре Ван Хассельт (1806—1874), родившийся в Голландии и сначала писавший на нидерландском языке, но затем обратившийся к французскому, осмысляет бельгийскую специфичность как органический синтез начал германской и романской культур. Однако его попытка осуществить подобный синтез в своем поэтическом творчестве (сб. «Стихи, притчи, оды и ритмические опыты», 1862) путем, в сущности, механического соединения элементов французской и немецкой романтической традиции потерпела неудачу. Как справедливо замечает Л. Г. Андреев в книге «Сто лет бельгийской литературы», «никакого бельгийского своеобразия, „третьего“ качества здесь не возникало». Появлению самобытной бельгийской литературы не способствовала и торжественная риторическая декларация приверженности бельгийскому прошлому, традициям, искусству, прозвучавшая в творчестве франкоязычного поэта Шарля Потвена (1818—1902), особенно в его стихах 50-х годов (сб. «Поэма солнца», «Бельгия»).

Ряд франкоязычных (главным образом валлонских) литераторов не выходит из круга воздействия французской традиции, которой невольно следовал и Ван Хассельт, не скрывавший своего восхищения В. Гюго, и прозаик и поэт Октав Пирме (1832—1883), чьи основные произведения (сборники размышлений и сентенций «Листва», «Дни одиночества», «Часы философии» и др.), вышедшие в 60—70-е годы и проникнутые отвращением к хищнической буржуазной морали, отмечены сильным влиянием Шатобриана.

В то же время конец 50-х и 60-е годы XIX в. стали для бельгийской литературы тем рубежом, с которого утверждается ее самостоятельность. В этот период появляются сборники «Поэтические опыты» (1858), «Цветы на могилы» (1858), «Маленькие поэмы» (1860), «Стихи, песни, молитвы» (1862) крупного поэта-лирика Гвидо Гезелле (1830— 1899), предшественника бельгийских символистов, выступивших на рубеже 80-х и 90-х годов. Католический священник, преподававший в семинарии германскую словесность, Гезелле писал на западнофламандском диалекте нидерландского языка, что значительно сужало сферу распространения его поэзии. Однако он не может быть причислен к сугубо региональным авторам: фламандский колорит его творчества, воспевающего красоту родного края и впитавшего безыскусность народных песен, не является для Гезелле самоцелью, ограничивающим началом. Поэт напряженно

410

переживает трагизм бытия: необратимый бег времени, смерть, уносящую человека в расцвете сил. Религиозное мировосприятие Гвидо Гезелле наложило заметный отпечаток на его творчество. Вместе с тем его описания всегда конкретны, детализованы, как бы чувственно осязаемы, даже если речь идет об отвлеченных понятиях (этот прием впоследствии будет использован в зрелом творчестве Верхарна). Так, повозка времени,

уносящая дни и годы жизни, несется «болтаясь и трясясь, треща и скрежеща» («Повозка времени»).

Первые ростки реализма связаны в молодой бельгийской литературе с обращением к современности. Они провляются в творчестве Эмиля Леклерка (1827—1907), автора социально-бытовых романов («Адвокат Ришар», 1858, и др.).

410

ШАРЛЬ ДЕ КОСТЕР

Шарль де Костер (1827—1879) родился в Мюнхене, рано потерял отца, служившего управляющим делами епископа, и вынужден был с юношеских лет зарабатывать на жизнь (служил в банке, позже в архиве). Учился в Брюсселе в духовном коллеже, затем изучал философию и литературу в университете.

В 1858 г. выходит первая книга де Костера, сборник «Фламандские легенды», в некоторых моментах предвосхищающая своеобразие «Легенды об Уленшпигеле». «Фламандские легенды» отмечены влиянием романтической традиции, в большей даже степени немецкой, чем французской. Это проявляется и в интересе автора к фольклорному наследию своего народа, и в его склонности к изображению сверхъестественного, которое, однако, комически снижено в последней из легенд сборника «Сметс Смее» о находчивом, смелом и веселом кузнеце, вышедшем победителем из единоборства с полчищем чертей. Эта легенда отнесена к эпохе нидерландской революции XVI в., и кузнец Сметс Смее выступает как гѐз, враг испанского короля и католической церкви, что позволяет исследователям увидеть в нем первый набросок образа Уленшпигеля. «Фламандские легенды» предваряют книгу об Уленшпигеле и специфическим сочетанием фламандской тематики и французского языка, архаизированного в соответствии с сюжетами сборника.

Само обращение де Костера к Уленшпигелю, герою северогерманских народных легенд, было подготовлено обстоятельствами его биографии: с 1856 г. де Костер активно сотрудничает в демократическом журнале «Уленшпигель», выступая от лица этого персонажа со статьями об острых проблемах бельгийской и международной жизни, возвещая неизбежность новых революций в Европе («... в воздухе гроза, неизвестность, революция»). Публицистика де Костера характеризует его как борца за права народа, угнетенных классов общества против власть имущих буржуазной Бельгии, этого, по широко известному определению К. Маркса, «уютного... маленького рая землевладельцев, капиталистов и попов» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 16. С. 365).

31 декабря 1867 г. выходит в свет «Легенда о героических, забавных и славных приключениях Уленшпигеля и Ламме Гудзака во Фландрии и других странах». «Легенда» представляет собой выдающийся памятник западноевропейского романтизма, запоздавший по сравнению с основной волной романтических произведений, но зато явившийся новым словом в этом направлении. Значение произведения де Костера как краеугольного камня новой национальной литературы вполне согласуется с его романтической природой, поскольку именно романтизм с его повышенным интересом к национальному прошлому и национальным особенностям, в том числе к фольклорным традициям, сыграл исключительную роль в развитии самобытной литературы тех стран, где становление государственности было заторможено неблагоприятными историческими условиями. Вместе с тем своеобразие литературного развития Бельгии определило то обстоятельство, что «Легенда» де Костера, сохраняя несомненную связь с романтизмом, является и источником развития бельгийского реализма, связанного с фольклором и ренессансной традицией.

При этом уникальность произведения де Костера и одновременно его вклад в европейскую, а в конечном счете и мировую культуру определяются тем, что предметом изображения здесь выбрана не просто важная эпоха национальной истории (к тому же оказавшаяся одновременно эпохой расцвета национального художественного гения), но эпоха чрезвычайно значительная по своим социальным урокам и аналогиям в истории других народов. Воссозданная де Костером героическая борьба народа Фландрии за свободу, открывшая эру европейских революций, была именно той темой, которая закономерно нашла в разных странах Европы живой отклик у демократически настроенных читателей, обостренно переживших крушение надежд 1848 г. Этим и объясняется почти моментальное признание за пределами Бельгии книги де Костера, подчеркнувшего злободневность «Легенды» для своего времени в «Предисловии Совы»: «Расшумевшийся поэт, ты обрушиваешься по всякому поводу на тех, кого называешь палачами своей родины, ты выставил Карла Пятого и Филиппа

411

Второго к позорному столбу истории; ты не сова, ты не осмотрителен. Уверен ли ты, что в мире не существует больше карлов и филиппов? И ты не боишься, что бдительная цензура откопает в чреве твоего слона намек на знаменитых современников?..»

Однозначность романтической оппозиции Добра и Зла, лежащей в основе архитектоники произведения (с одной стороны, испано-католических палачей, тюремщиков, грабителей народа Фландрии и благородных, гуманных, щедрых фламандских протестантов — с другой), не воспринимается как упрощение, а следовательно, как недостаток книги прежде всего потому, что Нидерландская революция, обращенная против иноземного угнетения, является одним из ярких исторических примеров борьбы за правое дело.

Такое противопоставление положительных и отрицательных героев проводится в «Легенде» на разных уровнях. Оно проявляется при параллельном воссоздании судеб двух пар антагонистов: это угольщик Клаас, отец Тиля Уленшпигеля, и испанский император Карл Пятый, но главное сам Тиль и сын Карла, инфант, а затем император Филипп Второй. При этом в первой книге «Легенды», рассказывающей о детстве и юности Тиля, многие соседние главы построены по принципу контраста: Филипп сжигает обезьянку — Тиль спасает собачонку и т. д.

Отрицательные персонажи книги мало дифференцированы, в целом идентичны в своем определяющем качестве — носителей зла, и основное средство их характеристики у де Костера — изображение их равнодушия к страданиям своих жертв и даже садистского наслаждения этим страданием, описываемым всегда конкретно, в жестоких подробностях, но неизменно со скорбным и гневным пафосом.

Общая черта палачей в романе Костера — также их корыстолюбие: император Карл, а за ним Филипп получают наследство казненных ими богатых фламандских протестантов; рыбник, донесший на Клааса, делает это ради семисот серебряных монет, припрятанных угольщиком на черный день. В изображении де Костера носители зла часто получают воздаяние уже на этом свете: рыбник в конце книги разоблачен как тайный убийца и грабитель и умирает мучительной смертью; Филипп наказан бесплодием жены, не дающей ему ожидаемого наследника.

Сонму сил зла противостоят в произведении силы добра, олицетворяемые народом Фландрии. Противоестественность существования чужеземных палачей Фландрии и их приспешников, сеющих нищету, страдания, смерть, контрастирует с буйством жизненных сил, цветением и ликованием плоти, которое отличает в изображении де Костера его родную землю. Не случайно в «Легенде» множество сцен посвящено плотским утехам, которым предаются ее герои, смакуют ли они доброе пиво, цыплячью ножку или женскую красоту, сравниваемую обычно с аппетитной едой: «Ах, — вздохнул он (Уленшпигель. —