5. Глагольная номинация посредством дескрипций, устойчивых в традиции эвфемистических формул описания магических способностей и действий (те, которые знают; он знался, она с чертями знается/водится, у него есть маленькие и т. д.):
Да, он знался, а как он умирал, бедный. <...> Тяжело умирал (Знатки, с. 46, № 28).
Раньше, скажут, например, многие раньше люди были таки, что так, скажут, с чертями знаются (Знатки, с. 55, № 37).
Этот способ обозначения продуктивен не только в нарративах, но и в поверьях, где речь идет о целом классе людей с указанными свойствами (см. последний пример). Таким образом, этот тип номинации выполняет роль как средства ситуативной идентификации, так и традиционного обозначения, закрепленного за данным понятием в традиции.
6. Нулевая номинация имплицитный способ описания ситуации воздействия магического специалиста через указание на детали и признаки, на основании которых собеседник должен сам сделать вывод о характере действующего субъекта и правильно его идентифицировать:
Парень у нас погиб один, разбился на мотоцикле, между Ваджей и Святогоршей. Собрались мы и пошли посмотреть то место, где это произошло. Посмотрели, пошли в Виджу. Обратно идем, вновь мимо того места, а там лежат три куриных ноги, и никто не клал. Вся Святогорша потом об этом говорила (Чер., № 314).
Таким образом, в быличковом нарративе прослеживается отчетливая тенденция избегать использования прямых наименований магических специалистов (лексем колдун /колдунья) в интродуктивном акте. В ситуации же второго и последующего упоминаний персонажа прямые номинации употребляются более свободно, хотя все же нечасто. Например:
Вот эта... в Межупечье <село в нескольких километрах к западу от Каргополя, не доезжая до Печникова. Ныне не существует> старуха была. Ну это я слышала от дяди. У их потеряласи лошать, жеребёнок вернее. Ну он сына и отправил к ней, что она знает, жив жеребёнок или нежив. Ну, пришел парень, а эта колдунья и говорит: «Ну, что, паренёк, пришел... пришел, а не веришь? Так лучше бы и не ходить». Он шел, а он не верил, что она скажет. Так, говорит: «Нет, я верю... меня папа отправил, что жеребёнка нету две ночи». «Но, посиди, как веришь», она ушла куда-то во двор. Пришла изо двора и говорит: «Но, вот так». Она ничё не брала за это дело. Говорит: «Иди домой, жеребёнок дома». Вот как она знала? Вот вить в Каргополе многи старуху эту знали, но она уже, наверно, годов восемь нет её живой (АЛФ РГГУ, инф. ШЕП, с. Саунино пос. Льнозавод Каргопольского р-на Архангельской обл., 1999 г.) Подобное явление стремление не называть мифологический персонаж или явление прямым именем было описано Е.Е. Левкиевской [Левкиевская 2006, с. 197-198] и, видимо, является универсальным референциальным механизмом мифологического рассказа. Исследовательница объясняет эту тенденцию прежде всего коммуникативными условиями бытования былички речевого жанра, принципиально ориентированного на «своего» собеседника, в равной степени с рассказчиком вовлеченного в традицию и понимающего, о чем речь, без прямых имен и объяснений.
Вполне соглашаясь с предложенным Е.Е. Левкиевской взглядом на описанное явление, хочу, однако, добавить, что при анализе номинаций не собственно мифологических существ, а людей со сверхъестественными способностями обнаруживается более разнообразная и многомерная картина. Так, в быличковом нарративе все же есть примеры конкретно-референтных употреблений лексемы колдун (т. е. соотносимых с конкретным индивидом, имеющим пространственно-временную манифестацию), хотя и в довольно небольшом количестве, и эти примеры составляют две группы.
Во-первых, конкретно-референтное употребление этой лексемы наблюдается в случае обозначения колдуна в его социальной роли помощника, использующего свои сверхъестественные способности для лечения людей и домашних животных, снятия порчи, розыска пропажи и т. д. Ср.:
Лошадь, потерялась у мамаши, ушла. Пошла она к колдуну: «Лошадь, говорит, ушла, помоги». А колдун ей говорит: «Ваша, лошадь жива, иди дорогой и не отворачивай». А она пошла и отвернулась и увидела человек в вострой шапке на ее лошади, как засвистит, и только хвост мелькнул. А, если бы она не отвернула, то нашла бы лошадь-то (Чер., № 293).
У одной бабы тесто терялось и терялось, Вот она пришла к колдуну. Он ей и сказал: возьми топор и сядь против щестку, где ухваты кладешь. И в 12 часов вылезет жаба, а ты ей по лапам и по языку. Вот она и сделала так. Жаба вылазит, а она ей по лапам и по языку. А на другой день Дуня по деревне ходит и языком и руками трясет. И колдовать боле отстала (Чер., № 294). Как видим, в приведенных примерах персонаж вводится в нарративную ситуацию с помощью традиционного обозначения колдун. Колдун выступает здесь в роли «профессионала», его роль конвенционально определена и закреплена в социуме, и в таких ситуациях употребление традиционной номинации ничем не отличается от использования других функциональных имен наименований человека по профессии и роду деятельности.
Второй случай более или менее регулярного конкретно-референтного употребления лексемы колдун в интродукции наблюдается в рассказах с устойчивым мотивом «колдун портит свадьбу»:
В деревне женился мужик и не пригласил колдуна на свадьбу. А он если сказал, говорит: «Э! не пригласил, ладно, говорит, придёшь ко мне». Ну, и сделал вот что. Они едут на коляске, а он погонялочку протащил через дорогу, и говорит женщине-то... Ну, короче, молодые спать легли, ничёго не получается (Знатки, с. 205, № 276).
Впрочем, лексема колдун не единственный способ осуществления референции к магическому специалисту в быличках с этим мотивом, ср.:
Раньше портили-то дак, ой. А вот был вот это, вон дом... стоит, двухэтажный-то <показывает в окно>. В ощем ... Одного мужика... в ощем, молоды должны идти в баню. Понимаешь? И, в ощем, одного мужика... не... пригласили на свадьбу. И шо ты думаешь? Он сделал... (Знатки, с. 205, № 278). В мифологических рассказах с другими мотивами вредоносного воздействия колдуна этот персонаж вводится в контекст с помощью языковых средств, не имеющих специальной семантики `магический специалист', по крайней мере, в рассмотренном материале.
Как видим, поведение слов традиционных обозначений магических специалистов в устных мифологических текстах имеет особенности по сравнению с общеязыковыми тенденциями. Характер функционального имени у номинации колдун появляется, во-первых, в ситуации конвенциональной закрепленности статуса за референтом (в случае изображения колдуна-знахаря помощника в бытовых, медицинских и других вопросах). В остальных случаях номинация используется не для идентификации, а только для характеристики, т. е. ведет себя скорее как качественное имя.
Во-вторых, на референциальный потенциал традиционных номинаций магических специалистов влияет контекст, а именно степень фабулизованности нарратива. Так, тексты с мотивом «колдун на свадьбе», где лексема колдун употребляется конкретно-референтно, имеют достаточно устойчивую традиционную структуру, чаще всего это не рассказы о личном опыте, а фабулизованные пересказы историй, циркулирующих в социуме. В этих текстах редко фигурируют конкретные детали и персонажи, чаще наблюдается условный хронотоп, не совпадающий и не соотносящийся с ситуацией речи. Замечу, что в сказочном нарративе традиционном тексте с урегулированной структурой и речевой формой, с установкой на вымысел и, соответственно, с моделируемым миром текста, не совпадающим с миром актуальной речевой ситуации, анализируемые лексемы колдун /колдунья имеют свойства обычных функциональных имен и, выступая в роли прямых имен, являются регулярными средствами осуществления конкретной референции. Ср.:
А дальше колдуньи за ними пришли. А колдунья за ними вслед наблюдала. <...> Пришли в королевскый дом. А уж эта колдунья превратилас там как в няню, в прислугу. <...> А этой колдунье-то хочется убрать скорей козлёнкаСамоделова Е.А. Сказки Центральной России в конце ХХ - начале XXI в. в записях Е.А. Самоделовой и друзей-фольклористов: Тексты. Т. 1 / Рязанский этнографический вестник. Рязань, 2013. Вып. 51. С. 97. № 88..
А невеста была у колдуна. Там надо в этот в замок надо несколько пройти. <...> Когда убили этого колдуна, вот как раз он, знать, прошёл туда к ней. И вот он с ней уехалТам же. С. 121. № 112. Примеры приводятся по современным записям сказок для хронологической соотнесенности сопоставляемых корпусов мифологической и сказочной прозы. Однако следует отметить, что описы-ваемая тенденция употребления номинаций магических специалистов, как кажется, в целом характерна для сказок (ср. употребление слова колдун в качестве имени персонажа в сказках № 354-356 из сборника А.Н. Афана-сьева: Народные русские сказки А.Н. Афанасьева: В 3 т. М.: Гослитиздат, 1957).. Очевидно, что такое употребление наименований магических специалистов допустимо и возможно в рамках референциального пространства (термин О.Е. Фроловой [Фролова 2008]) волшебной сказки и фабулата, тяготеющего к фикту, и встречает сопротивление контекста в меморатах об опыте взаимодействия рассказчика с конкретными, реальными людьми. Каковы могут быть причины описанного явления своеобразного референциального «мерцания» лексем в мифологических нарративах?
Для того чтобы наименование магического специалиста функционировало в тексте как нормальное функциональное имя, необходимо соблюдение условия наличие конвенциональной закрепленности обозначаемого им статуса за референтом. В традиционных нарративах содержание и, соответственно, статус персонажей предзаданы и определены традицией, и рассказчик только озвучивает их, употребляя соответствующие имена, тогда как в личных нарративах меморатах говорящий сам делает выбор языковых средств для номинации действующих лиц и объектов, это является сферой его ответственности, и вот почему.
Установка на достоверность, определяемая обычно как ключевой признак устной мифологической прозы, в целом является общим свойством повседневной разговорной речи, в континууме которой существуют и бытуют мифологические тексты, повседневной коммуникации присуща ориентация на соблюдение «максимы качества», т. е. сообщаемое в речи по умолчанию принимается как истинное [Арутюнова 1992, с. 12]. Свойственное разговорной речи доминирование говорящего как субъекта знаний, мнений, оценок [Апресян 2004; Падучева 1985, с. І41; Падуяева 1996, с. 281; Падучева 2011, с. 9] наблюдается и в мифологических рассказах нарратор здесь проявляет себя как активный мыслящий и рассуждающий субъект [Черванёва 2017; Черванёва 2018]. Именно поэтому ситуация мифологического текста требует обоснования выбора номинации для действующего лица. Наблюдаемая при этом регулярность присвоения имени колдун персонажам, занимающимся «полезной» для социума деятельностью, и отсутствие таковой по отношению к вредоносным персонажам свидетельствует о разных механизмах означивания в аксиологически различных ситуациях.
Судя по материалу, функция вредительства, присваиваемая магическому специалисту в традиции, все-таки не осмысляется как профессиональный статус во всяком случае, в реальной речевой практике не наблюдается конвенциональной закрепленности имени вредоносного персонажа за конкретным человеком, каждый раз именование конкретного лица этим словом (в данном значении) предполагает обоснование. Текст, описывающий ситуацию вредоносного воздействия колдуна, зачастую и является обоснованием присвоения персонажу этого имени, а собственно ситуация обнаружения сверхъестественной деятельности и есть основное событие текста. Разумеется, в таких случаях идентификация референта конкретного человека в начале повествования будет производиться языковыми средствами, не имеющими семантики `магический специалист'. Появление в последующем контексте у лексемы колдун субъективной оценки, не свойственной функциональному имени, меняет референциальный статус слова и вызывает описанное референциальное «мерцание» лексем.
Таким образом, особенности референции номинаций магических специалистов, которые по-разному употребляются в разных жанрах устной прозы, зависят от целого ряда факторов прежде всего от модальности текста (установка на достоверность / вымысел), условий коммуникативной ситуации бытования текста (характера и степени включенности говорящего в ситуацию речи), содержательных особенностей текстов.
Литература
Адоньева 2004 Адоньева С.Б. Прагматика фольклора. СПб.: СПбГУ; Амфора, 2004. 312 с.
Апресян 2004 Апресян Ю.Д. Интерпретационные глаголы: семантическая структура и свойства // Русский язык в научном освещении. 2004. № 1 (7). С. 5-22.
Арутюнова 1976 Арутюнова Н.Д. Предложение и его смысл: логико-семантические проблемы. М.: Наука, 1976. 383 с.
Арутюнова 1992 Арутюнова Н.Д. Речеповеденческие акты и истинность // Человеческий фактор в языке: коммуникация, модальность, дейксис / Отв. ред. Т.В. Булыгина. М.: Наука, 1992. С. 6-39.
Веселова 2003 Веселова И.С. Прагматика устного рассказа // Современный городской фольклор / Редкол.: А.Ф. Белоусов, И.С. Веселова, С.Ю. Неклюдов. М.: РГГУ, 2003. С. 234-244.
Веселова, Степанов 2019 Веселова И.С., Степанов А.В. Опыт по ролям: перципиент, конфидент и другие (коммуникативные основы композиции мифологических нарративов Русского Севера) // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2019. № 4. С. 10-24.
Левкиевская 2006 Левкиевская Е.Е. Прагматика мифологического текста // Славянский и балканский фольклор: семантика и прагматика текста. М.: Индрик, 2006. С. 150-214.