К вопросу о типологии социальной амнезии
С.П. Поцелуев
Статья посвящена разработке строго очерченного понятия социальной амнезии, для чего автор предлагает общую типологию данного феномена. Отталкиваясь от концептуальных дистинкций Т. Парсонса и Д. Истона (между социальной системой и актором, с одной стороны, и социальной группой и группированием -- с другой), автор выделяет три типа социальной амнезии: системную, структурную и акторную. В статье обращается внимание на трудности концептуализации акторного и структурного типа социальной амнезии, поскольку зачастую они смешиваются с организованным (предписанным) забвением или прагматикой забывания, дополняющей процесс запоминания. В рамках прояснения этих моментов анализируется опыт осмысления амнестических эффектов, порождаемых тоталитарной организацией забвения. С этой целью автор обращается к соответствующим художественным образам Дж. Оруэлла, а также к созвучным с ними понятиям Х. Арендт.
В статье подчеркивается, что тоталитарная «нейролингвополитика памяти» рождает амнестические эффекты относительно прошлого прежде всего у живых его свидетелей, а не только у грядущих поколений. Относя поколенческие (помимо половозрастных, этнонациональных и т. п.) различия к уровню факторов, формирующих структурную амнезию, автор уточняет данный концепт, получивший в науке широкое, но разноречивое толкование. В этой связи в статье обсуждается существенная роль структурной амнезии в разрушении и формировании социальных идентичностей. С опорой на исследовательские кейсы по данной теме -- общества Юго-Восточной Азии (П. Коннертон) и американский «плавильный котел» (А. Ассман) -- автор ставит вопрос о специфике структурной амнезии как эффекта социальной модернизации и высокой мобильности в контексте формирования национальных идентичностей на уровне отдельных индивидов и обществ.
Ключевые слова: системная амнезия, структурная амнезия, факторная амнезия, социальная забывчивость, организованное забвение, социальные идентичности, социальная мобильность.
On the Typology of Social Amnesia
S.P. Potseluev
The purpose of the article is to clarify the concept of social amnesia, which often does not differ in modern research works from other manifestations of social forgetfulness. The author offers a general typology of this phenomenon, based on the conceptual distinctions introduced by T. Parsons and D. Easton. These refer to the difference between a social system and an actor, on the one hand, and the difference between a social group and grouping, on the other. Accordingly, the author identifies three types of social amnesia: systemic, structural, and actor one. The article draws attention to the difficulties of conceptualizing actor and structural amnesia, since they are often mixed with organized (prescribed) oblivion or the pragmatics of forgetting, complementing the process of memorization. To clarify these points, the author turns to the experience of studying the amnesic effects generated by the totalitarian organization of oblivion. To this end, the article analyzes the understanding of totalitarian amnesia in the artistic images of George Orwell, as well as in the concepts of Hannah Arendt that are consonant with them.
The author emphasizes that the totalitarian “neuro-linguistic politics of memory” gives rise to amnesic effects regarding the past primarily in its living witnesses, and not only in future generations. Further, the author clarifies the concept of structural amnesia, which has received a contradictory interpretation in modern social sciences and humanities. In this regard, the article discusses the significant role of structural amnesia in the destruction but also in the formation of social identities. Based on the cases presented in the scientific studies to this topic, the author raises the question of the specifics of structural amnesia as an effect of social modernization and high mobility in the formation of national identities at micro- and macro-level.
Keywords: systemic amnesia, structural amnesia, actor amnesia, social forgetfulness, organized oblivion, social identities, social mobility.
Введение
Как справедливо заметил израильский историк Г. Байнер (G. Beiner), исследования в области социальной и культурной памяти до сих пор в основном сосредоточивались на «вспоминании» (remembering) и не придавали должного значения «забыванию» (forgetting), рассматривая последнее как простое отрицание памяти, недостойное само по себе отдельного анализа [1, p. 18]. Поэтому не удивительно, что в терминологии, описывающей социальную забывчивость, царит не меньший хаос, чем в многозначной терминологии по теме памяти.
Из анализа имеющегося в научной литературе опыта типологизации (классификации) социомнемонических дефицитов можно сделать вывод, что зачастую не проводится строгого различия между собственно амнезией и другими типами забывчивости. Взаимозаменяемость термина «социальная амнезия» (или его аналогов: культурная, историческая и т. п. амнезия) с выражением «социальное забывание (или забвение)» ведет к тому, что «социальная амнезия» оказывается «концептом-хамелеоном», охватывающим весь спектр мнемонических дефицитов и модифицирующим свое значение в зависимости от контекста, в котором он используется [2, p. 2]. Чтобы этого избежать, необходима не только типология мнемонических дефицитов, в которой социальная амнезия находит свое законное место; следует также подумать о типологии самой социальной амнезии. В противном случае даже идея «амнезиологии» как особого исследовательского направления оказывается изначально двусмысленной, поскольку толкует амнезию слишком широко: как «культурное забвение» (oblivion), как все формы «забывания и забывчивости» (forgetting and forgetfulness), в том числе специально произведенные [3, p. 143].
В одной из своих работ автор предложил вариант типологии социальной забывчивости, различая забывание, забвение и амнезию в качестве трех ее типов [4]. Согласно данной типологии не следует путать «добровольную амнезию» (voluntary amnesia) с «намеренным забыванием» (intentional forgetting) [5, p. 10], которое создает условия для избирательного, опосредованного вниманием отношения памяти к ее объектам: на время забываем одно, чтобы лучше помнить другое. И если статус первого понятия проблематичен, то второго -- вполне прозрачен.
Приведем пример: немецкий антрополог С. Бакли-Цистель (S. Buckley-Zistel), исследовавшая память жителей Руанды о геноциде, потрясшем страну в 1994 г., констатировала, что спустя десять лет память об этом событии оставалась релевантной для всех опрошенных руандийцев, однако ясная картина причин трагедии исчезла у них из памяти. Бакли-Цистель называет это явление «избранной амнезией» (chosen amnesia) как «преднамеренным затмением отдельных воспоминаний, позволяющим людям избегать антагонизма и обеспечивать определенную степень сплоченности сообщества» [6, p. 131]. Однако термин «амнезия» здесь может ввести в заблуждение, если будет установлено наличие мемориальных «призраков» [7] как маркеров целенаправленного (предписанного) забвения. Эти «призраки» суть память, которая в условиях мемориальных табу проявляется молчаливой общностью живой памяти, а также оговорками, намеками, сознательными либо нечаянными провокациями и прочими нарушениями «матрицы» официальной памяти.
Цель данной работы состоит в том, чтобы предложить аргументы в пользу общей типологии социальной амнезии, а также выделить ряд проблемных точек изучения данного явления, концептуально связанных с данной типологией.
Три типа социальной амнезии
Необходимость такой типологии можно проиллюстрировать концептами вроде «сознательной» (conscious) (в отличие от «вынужденной» (forced)) [8, р. 694], «добровольной» (voluntary) (в отличие от «непроизвольной» (involuntary)» [9, p. 2200] или «искусственно конструируемой» (в отличие от «спонтанной») [10, с. 199-201] амнезии. Эти выражения как минимум парадоксальны, но могут быть прояснены посредством отнесения к определенным типам социальной амнезии. В направлении такой типологии указывает вопрос, которым резонно задаются греческие литературоведы А. Лампропулос (A. Lampropoulos) и В. Маркиду (V. Markidou) [2, p. 3]: можно ли представить себе различные «режимы амнезии», которые сопоставимы с «режимами памяти»? Мы предлагаем типологизировать проявления социальной амнезии в зависимости от уровня социальных факторов, рождающих амнестические эффекты. Таких уровней можно выделить как минимум три: 1) системные характеристики социума, в котором действуют социальные акторы; 2) структурные характеристики социальных акторов, действующих внутри этого поля, и 3) субъективные установки самих социальных акторов, реализуемые ими стратегии действия. В зависимости от этих факторов мы выделяем три типа социальной амнезии: системную, структурную и акторную.
Предлагаемая типология опирается на две базовые дистинкции, относящиеся к социальной онтологии. Во-первых, это акцентируемое Т. Парсонсом различие между «актором как единицей социальной системы и системой как таковой» [11, p. 179]. Причем под актором здесь подразумевается как индивид, так и коллектив (группа) индивидов: «.. .в обоих случаях актор внутри системы отсчета будет рассматриваться как действующий в ситуации, состоящей из других акторов-единиц внутри той же системы отсчета» [11, p. 179]. Соответственно, различие между социальной системой и социальным актором мы кладем в основу различия между системной амнезией, с одной стороны, и структурной и акторной амнезией -- с другой.
Во-вторых, мы опираемся на восходящее к Д. Истону различие между социальными группами (group) и группированиями (grouping) -- с учетом того, что само по себе наличие общих структурных характеристик у какой-то совокупности (скопления) индивидов еще не делает последнюю социальным актором. Под структурными характеристиками мы понимаем примерно то же самое, что Д. Истон называет характеристиками социальных группирований, отличая их от организованных социальных групп. А это не только классификация индивидов по формальным организациям, к которым они принадлежат, но прежде всего их «принадлежность к одним и тем же возрастным, половым, профессиональным, экономическим, социальным, религиозным, родственным и другим группированиям» [12, p. 186]. Само наличие характеристик, общих для социальных группирований, задает объективную структуру социальных ситуаций, которую, с одной стороны, следует отличать от общих системных характеристик социума, а с другой -- от сферы сознательных, планируемых действий отдельных людей и организаций. Ведь в отличие от организованных групп, в социальные группирования индивиды -- как подчеркивает Истон -- попадают «в результате обладания определенными общими социальными характеристиками, а не в результате общих усилий для достижения коллективных целей» [12, p. 186].
Различие между социальными группированиями и группами маркирует для нас различие между структурной и акторной амнезией: если социальные группирования отражают специфику структурной амнезии, то социальные группы -- амнезии акторной.
Упомянутое различие между типами социальной амнезии можно пояснить на примере бедности, которая, как и амнезия, является дефицитом, но только не памяти, а материальных средств. Но факторы, ведущие к бедности, могут располагаться на разных уровнях. Бедность может быть следствием системных характеристик данного общества: отсутствие полезных ископаемых на территории его проживания, отсталость экономики, слабость материально-технической базы и т. д. Но бедность может быть эффектом структурных характеристик социального актора (индивида и/или группы): его классовой, поколенческой, профессиональной, религиозной, этнической и пр. принадлежности. Наконец, бедность может быть результатом целеполагания отдельных людей: какой-то гражданин беден, потому что духовные вещи ценит выше, чем материальные, и т. д.
В чем польза такой типологии социальной амнезии? Прежде всего в ее критической функции. Данная типология позволяет идентифицировать идеологические попытки выдать один тип социальной амнезии за другой. В этом случае утрата памяти о прошлом может представляться как инициированная политическими акторами, хотя по факту она может быть прежде всего эффектом системных или структурных факторов. Или наоборот: акторы могут скрывать свою решающую роль в достижении амнестических эффектов, списывая все на специфику «системы». В методологическом плане предлагаемая типология помогает систематизировать многообразные проявления социальной амнезии, наблюдаемые эмпирически. Конечно, с учетом природы идеальных типов каждый конкретный случай социальной амнезии может быть отчасти и стратегией социального актора, и структурной чертой, и нечаянным системным эффектом. Однако для каждого конкретного кейса можно идентифицировать его ведущий типовой признак, а значит, лучше, чем при чисто феноменологическом описании, понять его суть.
Амнестические эффекты организованного забвения
Концептуализация системной амнезии относительно проста, поскольку она основывается на широко признанном отличии социальной системы от социального актора. Сложнее обстоит дело с типовым различением акторной и структурной амнезии, поскольку первая часто смешивается с организованным (или предписанным) забвением, а вторая -- с прагматикой забывания как оборотной стороной запоминания.
Системная амнезия -- хотя ее конечными носителями выступают эмпирически наблюдаемые индивиды -- вызывается прежде всего не их целенаправленным поведением, а общими свойствами социальной системы, в которой они действуют. Р. Якоби (R. Jacoby) называет такую амнезию «памятью, вытесненной из сознания социальной и экономической динамикой данного общества» [13, p. 4]. Под этой динамикой американский историк подразумевает систему капиталистического «овеществления» (reification), ссылаясь на известный тезис «Диалектики Просвещения»: «всякое овеществление есть забвение» [14, S. 243]. Сходный феномен британский антрополог П. Коннертон (P. Connerton) называет «запланированным устареванием»: поскольку постоянное ускорение потребительских инноваций производит все большее количество быстро устаревающих товаров, постольку забывание относительно недавно появившихся объектов потребления является «встроенным» компонентом рыночной системы [15, p. 67]. Это забывание является, однако, лишь выражением более общей тенденции: «...тотальная рыночная система не просто замалчивает проблемы свой собственной истории; в значительной степени она даже стирает ее» [16, S. 30].
«Акторная амнезия» в нашем понимании относится к целеполаганию индивидов и групп, действующих внутри социальных систем. Однако эта амнезия отнюдь не совпадает с «массированной целенаправленной организацией амнезии», отличающейся к тому же «жесткостью и масштабами культурных запретов» [10, с. 199-201]. Последнее -- как мы отмечали выше -- есть маркер не столько амнезии, сколько предписанного забвения с его мемориальными призраками. При акторной же амнезии забывается и сам факт забвения исторического прошлого, когда уже не нужны никакие политические табу, чтобы люди не помнили. Другое дело, что предписанное (организованное) забвение может в качестве одного из своих эффектов иметь полное исчезновение из памяти каких-то фактов (событий) прошлого. И тогда можно говорить об (акторной) амнезии.
Хотя «организация» забвения может рождать амнестические эффекты, опыт этот не лишен иронических сюрпризов. Ведь подобно тому, как «не все то забыто, что мы считаем забытым» [17, с. 306], так далеко не все вспоминается из того, что мы считаем сохраненным в памяти. Случается и так, что волевой акт (стремление нечто забыть) как бы попадает мимо цели, и «в то время как намеренно я хотел забыть одну вещь, я забыл -- против своей воли -- другую. Нежелание вспомнить направлялось против одного, неспособность вспомнить обнаружилась на другом» [17, с. 205]. Причем это, по-видимому, характеризует не только отдельных индивидов, но и целые (со)общества. В этом смысле амнестические эффекты предписанного забвения невозможно спланировать, сконструировать и организовать в том же смысле, в каком организуются коллективные действия, в том числе в мнемонической сфере.