Новосибирский государственный педагогический университет
К вопросу о литературной репутации М.В. Авдеева
А.Е. Козлов
Предметом рассмотрения является репутация М. В. Авдеева, обстоятельства, повлиявшие на ее формирование, а также некоторые стратегии, направленные на ее утверждение. Репутация эпигона, приобретенная Авдеевым при жизни, часто объясняется «лоскутным» характером его творчества (что отражается в синхронных, но не связанных между собой отзывах И. С. Тургенева и Н. Г. Чернышевского), однако немаловажную роль в формировании этой репутации играли собственные жизнетворческие стратегии, а также поиск альтернативного пути в русской литературе. Игровой характер, направленный на развлечение читателя (рассказ «Горы»), эпатажное признание вторичности и второстепенности своей роли в литературе (трилогия «Тамарин»), а также неприятие литературности как искусственности и сделанности (рассказ «Ясные дни») провоцировало, предвосхищало соответствующую реакцию критики и читателей. Между тем игровой характер, утверждающий особую иерархию возможностей автора, героя и читателя, как правило, не учитывался критиками и современниками. Анализируются не только произведения писателя, но и популярные источники (современные издания, энциклопедии), которые позволяют составить представление о современном статусе Авдеева в истории русской литературы.
Ключевые слова: русская литература, литературная репутация, осознанная вторичность.
А.E. Kozlov
On Mikhail Avdeev's literary reputation
The paper investigates M. V. Avdeev's reputation, the circumstances that have influenced its formation as well as some strategies, aimed at its consolidation. The reputation of an epigone, acquired n his lifetime, is frequently explained by a «scrappy» character of his works (which is reflected in the synchronous, but not interconnected reviews of I. S. Turgenev and N. G. Chernyshevsky). However, of no small importance in the formation of this reputation was the role, played by his own life-creating strategies, as well as the search for an alternative way in the Russian literature. The game character, directed at entertaining the reader (the story «The Mountains»), the startling recognition of his unoriginality and second-rate role in literature (the trilogy «Tamarin») as well as the non-acceptance of literature as artificiality and affectation (the story «The Clear Days») provoked, anticipated an appropriate reaction of literary critics and readers. Meanwhile, the game character, affirming a particular hierarchy of the author, hero, and reader's capabilities, as a rule, was not taken into account by critics and contemporaries. The paper analyzes not only M. V. Avdeev's works, but also popular sources (modern editions and popular encyclopedias) which make it possible to get an idea about the modern status of this writer in the history of Russian literature.
Keywords: Russian literature, status of the writer, conscious secondary-rate role.
Основная часть
Вопросы изучения видов и форм писательской рефлексии чаще всего связаны с феноменами авторского самосознания, однако в ряде случаев эта связь становится умозрительной, что объясняется спецификой возникновения и утверждения литературной репутации. Поскольку в истории литературы, точнее в ее диахронном срезе, немаловажную роль играют фигуры второго и третьего ряда, особенности преломления беллетристических текстов в сознании современников и формирование большого литературного канона часто определяют восприятие художественного текста вне образующей его дистанции. В этом отношении возникает приблизительное, хотя далеко не всегда обоснованное тождество между прижизненной социальной и вневременной литературной репутацией. Неустранимость последней является решающим фактором в этом отборе [Печерская, 2012].
Говоря о русской литературе второго и третьего ряда, можно наблюдать ее сведение к ключевым фигурам классики. Это сведение довольно часто подразумевает не только приведение к подобному, но и опрощение исходной модели, ее примитивизацию. Так, например, можно сказать, что М. В. Авдеев - эпигон Лермонтова, Д. В. Григорович - подражатель Гоголя (особенно в романе «Проселочные дороги»), Н. Д. Ахшарумов - буквально «тень Достоевского» (в повестях «Двойник» и «Игрок»), Вас. И. Немирович-Данченко - Лев Толстой массовой литературы. Естественно, в большинстве случаев такое представление оказывается поверхностным, а статус эпигона, как бы присваиваемый литературной критикой, дает значительные погрешности в вопросах изучения поэтики художественного текста.
Ранее нам доводилось писать о статье «Эпигонство» в Литературной энциклопедии, составители которой иллюстрировали тезисы о нетворческом подражании контекстами творчества М. В. Авдеева. Общим выводом нашей статьи было тогда утверждение об осознанной вторичности, представляющей самостоятельную нарративную стратегию, иногда становящуюся органической частью целого творчества писателя-беллетриста [Козлов, 2014]. Однако некоторые особенности поэтики текстов Авдеева требуют отдельного изучения, попытка которого представлена в настоящей статье.
Прижизненно за Авдеевым закрепилась репутация писателя, осознанно подражающего вершинным фигурам русской литературы - Лермонтову, Гоголю, Тургеневу (из английской литературы Диккенсу, из французской - Бальзаку и Жорж Санд), воспроизводящего в своих произведениях прецедентные сюжеты эпохи. Современные критики, отмечая ряд достоинств прозы Авдеева, прямо указывали на подражательность его произведений, что не умаляло популярности текстов писателя в провинциальных и столичных кругах. Уже здесь обозначился разрыв между предпочтениями рядового читателя и оценкой критиков 1.
В то же время литература для Авдеева была не только формой сознания, но и способом мышления. В этом плане замечательна его книга «Наше общество (1820-1870) в героях и героинях литературы» [Авдеев, 1874]. Здесь, выстраивая произвольную характерологическую линию от Чацкого А. С. Грибоедова до Рязанова В. А. Слепцова, Авдеев намеренно игнорирует фактор авторства. Иными словами, он пишет о Печорине, Рудине и Базарове как о типах, имеющих непосредственное отношение к реальности, «стояние» которых в литературе вызвано изменениями социальной действительности. По замечанию Н. К. Михайловского, в своей книге Авдеев «не задается собственно литературно-критическими целями, и художественная правда известного образа еще не дает этому образу права попасть в портретную галерею... Точно так же не принимаются им в соображение и общечеловеческие стороны героя, если степень и форма, в которой они проявляются, не составляют характеристики своего времени» [Михайловский, 1896, с. 624]. Этот вопрос исчерпывающим образом освещен в диссертационных исследованиях С. М. Аюпова, Т. Б. Яковлевой [Аюпов, 1986; Яковлева, 2001]. Разбор произведений Авдеева явился для Михайловского формальным поводом для демонстрации принципиально иных форм самосознания, обретаемых в разночинной литературе. Неслучайно этот контраст закреплялся хрестоматийным лозунгом «Разночинец пришел!».
Проницательное замечание критика и современника показывает произвольность избранных Авдеевым критериев, взятых им для поиска и номинации «героев времени».
Более того, в своем исследовании Авдеев в ряде случаев выступает с позиции наивного реализма и неизбежно связанного с ним вульгарного социологизма. Работая преимущественно с фабулой, а не с сюжетом, он развивает идею возможного дальнейшего хода событий, критикует героев как реальных людей, порою дает им советы или порицает их. Так, например, оценивая Печорина, Авдеев, по- видимому, совершенно серьезно подчеркивает: «Как посмеялась бы над таким героем нынешняя бедная девушка, едва зарабатывающая себе насущный хлеб стенографией или в переплетной!» [Авдеев, 1874, с. 49], а воспроизводя портрет героя пушкинского романа в стихах, он излагает содержание произведения прозой, совершая практически насилие над художественным текстом и его сюжетом: «Онегин, молодой дворянин, сын богатого и разорившегося отца. Воспитан он французами, учился, как все, “понемногу, чему-нибудь и как-нибудь”, знал не без греха из Энеиды два стиха, даже почитывал Сея и Бентама, так что между людьми ничего не смыслящими чуть не слыл за ученого, болтал и писал отлично по-французски, ловко танцевал, - словом, имел все для наружного успеха» [Там же, с. 25]. Заметим, что в результате такого вульгарного прочтения пушкинского романа Онегин приобретает черты столичной дамы: «Хоть, может быть, иная дама Толкует Сея и Бентама, Но вообще их разговор Несносный, хоть невинный вздор...» [Пушкин, 1960, с. 26]. В этом и других случаях можно видеть не только продолжение смысловой жизни шедевра [Чумаков, 1999], но и его семантическую редукцию.
Следует заметить, что в этом и других случаях, искажая исходный текст и игнорируя авторские интенции, Авдеев представляет профанный вариант интерпретации, демонстрируя удивительную для писателя нечувствительность к эстетическим свойствам исходного произведения. Вследствие этого элиминируются порождающая анализируемые типы литературная среда и непосредственный участник этого процесса - автор. Сознательное игнорирование фигуры автора (соотносимого с биографической личностью) может объясняться и спецификой жизненного пути Авдеева: с одной стороны, в его жизни воплощается модель поведения человека 40-х гг. - практика, отставного капитана, инженера, занимавшего активную жизненную и политическую позицию, с другой, близкой к фикциональной, - писателя, привыкшего судить о действительности с позиции литературы.
Наблюдения над итоговой книгой Авдеева, неожиданно ставшей исследованием литературы, позволяют прийти к предварительному выводу о двух характерных чертах собственно авторского мышления. Во-первых, это мышление типами, во многом противопоставленное мышлению стилями (что характерно для большинства представителей литературной классики от А. С. Пушкина до А. П. Чехова). Во-вторых, это демонстративное неприятие литературы и литературности, вызывающее к жизни своеобразную деструкцию литературоцентризма. При этом, балансируя между фактичным и фикциональным, он эмоционально отмечает, что литературные типы страдают «некоторой долей выдуманности и недолговечности. Такова участь не только литературных типов, но и людей не от мира сего, слишком хороших для нашей юдоли плача» [Там же, с. 17]. Это высказывание и неоднократно декларируемая позиция реалиста находят опровержение в многочисленных отзывах критиков и современников. Так, по замечанию А. М. Скабичевского, однозначно отнесшего Авдеева к лагерю тенденциозных беллетристов, «он слепо отдавался течению, сочинял роман или повесть по соответствующему шаблону, выводя нескольких героев, по-видимому, самых современных, но в сущности стереотипных и сочиненных, равно и в целом каждое произведение его оказывалось сочиненным и надуманным. Тем не менее, романы его производили в свое время живое впечатление, благодаря животрепещущим темам, мастерству рассказа и развитию сюжета, приправленного умными и резонными рассуждениями» [Скабичевский, 1903, с. 205]. В этой оценке ощутим диссонанс между искусственно декларируемыми позициями писателя-гражданина и мастера художественной прозы. Тем любопытнее выглядит суждение И. С. Тургенева, высказанное в письме к П. В. Анненкову: «Читал я роман Авдеева в “Современном обозрении”. Плохо, очень плохо! Может быть, он тем неприятнее на меня подействовал, что я не могу не признать в нем некоторое подражание моей манере, и слабые стороны моей манеры тем сильнее бьют мне в нос. Мне кажется, заставь кто меня много читать произведения Авдеева, я непременно и с отвращением брошу собственное перо. Ох, эта литература, которая пахнет литературой! Главное достоинство Толстого состоит именно в том, что его вещи жизнью пахнут» [Тургенев, 1990, с. 70]. Так, в сознании писателя «безжизненная» беллетристика Авдеева предстала своего рода кривым зеркалом, искажающим манеру письма самого Тургенева, причем даже в этом случае копия не была настолько плохой, чтобы потерять сходство с оригиналом.
В этом плане особого внимания заслуживает период творчества, напрямую не связанный с сильными катастрофами и потрясениями (арестом, пребыванием в Петропавловской крепости, ссылкой в Пензу и пр.), охватывающий 18401850-е гг. До недавнего времени практически не было замечено, что многие произведения Авдеева, написанные в это время, носят отчетливо игровой характер, где «признания» автора становятся способом привлечения (и развлечения) читателя. Так, в одном из своих рассказов Авдеев писал: «... когда я предал тиснению первую повесть, нашли, что я подражаю Лермонтову; после второй решили, что подражаю Гоголю, теперь, может быть, найдут, что подражаю Бальзаку или Диккенсу. На свете столько писано, что вовсе нехитро найти сходство» [Авдеев, 1868, с. 131]. Заметим, что в этом «чистосердечном признании» определяется своеобразная траектория интерпретации, построенная на осознанной вторичности используемого сюжета. Рефлексируя в духе онегинского сюжета в другом рассказе, писатель буквально обнажает механизмы своего творчества: «Я предчувствовал, что мои молодые герои не сделают ничего подобного и лишат меня случая выказать вполне мой талант; поэтому прошу читателя вспомнить, что я не обещал ему романа» [Там же, с. 123]. См. далее: «. странное впечатление производил этот портрет. В нем было что-то недосказанное, что-то невыдержанное, неприятно привлекающее и отталкивающее любопытство, как неудавшийся роман талантливого пера» [Авдеев, 1868, с. 112]. Метарефлексивный потенциал этих слов обнаруживает устойчивое стремление к разоблачению собственного творчества (ср.: «сам затрудняюсь сказать Вам, что я такое» (цит. по: [Четвериков, 1987, с. 12]), демонстрации своей несостоятельности. Навязчивое повторение и наращение таких контекстов перестает быть простой игрой, оно становится своего рода эпатажем как агрессивной формой выражения болезненного самосознания. Конечно, это могло быть довольно раздражающим для читателя, не готового к такому типу авторского поведения.
Подобные высказывания показывают мотивированность обращения к некоторым клишированным сюжетным схемам и темам русской литературы, кроме того, они позволяют повествователю снять ответственность за безыскусность рассказа. Иными словами, нарративная стратегия автора в ряде случаев заключается в саморазоблачении, открытой демонстрации своей литературной (и человеческой) несостоятельности, оставаясь при этом стратегией, т. е. существуя в разрыве между способом сообщения и его содержанием. Зачастую такая «проигрышная стратегия» реализуется в творчестве Авдеева через изображение пустых героев, своего рода характерологических нулей.